К счастью, все остальные слишком заняты, хохоча над грозным взглядом, который Джуд устремляет на Саймона, чтобы заметить мой промах. То есть все, кроме Реми, который внимательно наблюдает за мной.
Отчаянно желая заставить его сосредоточиться на чем-то помимо моего нелепого косяка, я выпаливаю первое, что приходит мне на ум.
– Мы могли бы поиграть в «Две правды и ложь», – предлагаю я.
– Вот оно, – говорит Саймон и улыбается до ушей. – Именно это я и имел в виду.
– Что хорошего из этого вообще может получиться, если большинство присутствующих почти не знают друг друга? – спрашивает Иззи тоном, говорящим, что такое положение дел вполне устраивает ее.
– В этом-то и состоит самый прикол! Это сделает наши догадки особенно интересными, – отвечает ей Ева, и, как ни странно, видно, что ей и правда интересно, хотя я предложила эту игру просто потому, что была в отчаянии и мне больше ничего не пришло на ум. – К тому же, судя по всему, сегодня вечером нам все равно больше нечем заняться.
– А что, если мы не хотим узнавать друг о друге больше? – ворчит Эмбер. Но, когда у Евы вытягивается лицо, быстро сдает назад. – Не обращайте на меня внимания. Мне, наверное, просто надо что-то съесть.
Моцарт берет пакет чипсов и кидает его ей в лицо. Она ловит его, затем показывает своей соседке средний палец и, открыв пакет, засовывает горсть чипсов себе в рот.
– Ладно, – говорит Саймон, взяв со столика еще один напиток. – Ну, кто начнет?
Но никто не начинает, что, по правде сказать, ничуть не удивляет меня. Одно дело – выслушивать секреты других, и совсем другое – выложить что-то о себе самом. Я ожидаю, что Джуд повернется и уйдет, но он не сдвигается с места.
Вместо того чтобы смыться, он просто ждет и наблюдает – и, хотя я и не могу сказать, чего именно он ждет, я уверена, что игра не имеет к тому никакого отношения.
Пока ветер снаружи воет, заставляя дребезжать окна и ходить ходуном кресла, стоящие на крыльце, мы все вопросительно смотрим друг на друга, и тут Ева наконец говорит:
– Я начну.
Правда, прежде чем действительно начать, она долго пьет свою газировку.
– Итак, первое – я родилась в Пуэрто-Рико и по окончании этой школы хочу вернуться туда. Второе – я ужасно боюсь высоты. И третье – я понятия не имею, какая из природных стихий дает мне мою магическую силу.
Ничто из того, что она говорит, не удивляет меня – и я сразу же понимаю, что ложь – это то, что она боится высоты. Только на прошлой неделе я наблюдала, как она свешивается с крыши нашего бунгало, развешивая гирлянду лампочек на наших водосточных желобах, чтобы «придать домику веселенький вид».
И я ничуть не удивлена тем, что она не знает, какая из стихий дает ей силу – она почти не имела возможности исследовать свою магическую силу до того, как ее отправили в Школу Колдер. Ее упекли сюда потому, что она пыталась сотворить самые простые, элементарные чары, которые только может сотворить ведьма, – а именно зажечь свечу, используя колдовство. Но, к несчастью, что-то с этими чарами пошло не так, ужасно не так, и в результате она спалила весь свой многоквартирный дом. Несколько человек погибло, и куча народу пострадала. С тех пор Ева ужасно боится огня.
– Я бы сказал, что ложь – это то, что касается природных стихий, – предполагает Саймон. – Я уверен, что ведьмы могут нутром чувствовать, с какой из стихий они имеют сродство.
– И это говорит русал, старающийся как можно больше времени проводить в воде, – подкалывает его Эмбер.
– Я не русал, я сирена, – многозначительно возражает он. – Это не одно и то же.
– У тебя есть хвост, жабры, и ты обитаешь в воде, – парирует она. – По мне, так это одно и то же.
Саймон больше не произносит ни слова, но продолжает смотреть на нее. Сперва мне кажется, что это потому, что он раздражен, но затем я гляжу на его лицо.
И не могу отделаться от мысли о том, как хорошо он смотрится со своими темными глазами и мерцающей кожей. И о том, как восхитительно от него пахнет. Я подаюсь вперед, пытаясь лучше разобрать этот запах, и понимаю, что он состоит из всех моих любимых ароматов. Ароматов ванили, кардамона, меда, лимона, слившихся воедино таким образом, что мне хочется поспешно придвинуться к нему еще ближе. А когда он произносит:
– Я сирена, – у меня возникает такое чувство, будто эти слова проникают в самые поры моего тела.
Я делаю глубокий вдох, втягиваю его аромат в себя еще глубже, и…
– Брось это, – рычит Джуд и вдруг оказывается уже не на другом конце комнаты, а рядом со мной. Его рука ложится на мое плечо и мягко тянет меня назад, пока я не перестаю подаваться вперед и снова не распрямляюсь.
Сперва я чувствую себя оскорбленной, мне кажется, будто он приказывает мне, приказывает остановиться, хотя я и так ничего не делаю. Но, когда он склоняется ниже, я улавливаю его собственный запах, аромат меда и кардамона, и понимаю, что запах, исходящий от Саймона, – это всего лишь жалкая имитация.
