Он дает нам выбор между
Но Эмбер только смеется.
– Ты же сирена. Так что твоя любовь никак не может быть безответной.
Я ожидаю, что он скажет что-то о своем явном увлечении ей, но вместо этого он только качает головой.
– По-моему… – начинает Саймон, но Эмбер перебивает его.
– В самом деле? Кого в этой школе ты не можешь обаять, если захочешь? Особенно если принять во внимание ту наглядную демонстрацию, которую ты только что нам показал. – Она явно не готова оставить это, и части меня хочется спросить ее, как она может быть такой тупой. Тем более что Саймон продолжает смотреть на нее, пока Джуд и Моцарт смотрят куда угодно, только не на нее.
Потому что я определенно не единственная, кто понимает, что он так явно пытается ей сказать. А она так же явно не понимает к чему он клонит. Что касается меня, то я просто не могу взять в толк, потому ли это, что она действительно такая непонятливая, или потому, что она не хочет ничего понимать.
Моцарт прочищает горло, но Эмбер не обращает внимания и на нее, явно ожидая ответа от Саймона, который тот однозначно не собирается облекать в слова. Так что Моцарт прочищает горло опять. И опять. И опять…
– Ты собираешься отхаркнуть комок шерсти или нет? Ты же дракон, а не какой-то там чертов человековолк! – восклицает Эмбер, оторвав свой взгляд от взгляда сирены.
– Я хотела дождаться своей очереди, – говорит она, досадливо прищурив глаза.
Эмбер вскидывает руки:
– Ну тогда чего же ты ждешь? Давай!
Моцарт секунду раздумывает – я не могу сказать о чем, то ли о том, что именно она сейчас скажет, то ли о чем-то другом, но тут она продолжает:
– Я дракон. Я пробыла на этом острове три года. И… я вегетарианка.
В течение нескольких секунд ответом ей служит гробовое молчание. А затем мы все одновременно разражаемся смехом.
– Эй, что тут смешного? – озадаченно спрашивает она.
– Ты… – начинает Саймон, но затем принимается так хохотать, что не может закончить свою реплику.
– Я что? – Ее замешательство превращается в обиду.
– Мы просто не можем решить, – говорю я ей, подавляя смех, все еще пузырящийся во мне, – совсем ты не умеешь играть в эту игру или же ты, наоборот, настоящий гений.
После этих слов Моцарт охорашивается:
– Я гений, ясен пень.
– Думаю, ложь – это то, что ты вегетарианка, – иронично говорит Эмбер. – Если учесть, что на обед ты умяла три сэндвича с индейкой.
– Выходит, я для вас открытая книга. – Моцарт пожимает плечами. – Что ж в этом нет ничего плохого.
– Да, совсем ничего, – соглашаюсь я, но при этом продолжаю ухмыляться, как и все остальные.
Очередь в игре доходит до Реми и меня, но ни он, ни я не произносим ничего, что могло бы кого-то потрясти, – вероятно, потому, что нас с ним объединяет общая проблема. Нам никогда не представлялся случай что-либо предпринять, потому что мы всю свою жизнь провели взаперти.
И вот теперь настает черед Джуда. И я невольно затаиваю дыхание, гадая, что же он
По какой-то причине Джуд нисколько не беспокоится о том, что теперь очередь дошла до него, хотя это нисколько не отличается от того, что говорят все остальные. Но прежде чем он успевает что-то сказать, раздается стук в дверь.
– Как ты думаешь, кто это? – спрашивает Саймон. – Все, кто нам нравится, и так уже находятся в этой комнате.
Эмбер фыркает.
– А также и те, кто нам не нравится.
Я пытаюсь не принимать на свой счет то, что она смотрит прямо на меня, говоря это, но я уверена, что она имеет в виду именно меня, так что…
– Веди себя прилично! – призывает Саймон, покачав головой.
– Вероятно, это кто-то из учителей, желающий удостовериться, что мы находимся там, где нам полагается быть, – предполагает Моцарт, встав, чтобы открыть дверь. – Похоже, наша вечеринка подошла к концу.
Иззи смотрит на Джуда.
– Выходит, этот стук в дверь спас тебя? – удивляется она, подняв брови.
Он пожимает плечами, будто говоря: «это сказала ты, а не я», затем вскакивает на ноги, когда Моцарт отходит назад и становится видно, что в дверях стоят все четыре Жана-Болвана.
– Чем я могу вам помочь? – спрашивает Моцарт, высоко вскинув брови.
– Я знаю, что здесь среди вас находится эта мантикора, – рычит Жан-Люк. – Мы хотим с ней поговорить.
Брови Моцарт взлетают еще выше.
– Поберегись, темный эльф, не забывай, с кем ты говоришь. – Она произносит это спокойно, но ее тело чуть заметно поворачивается, как бы говоря, что, хотя она и не нарывается на неприятности, она более чем способна справиться с ними, если эти говнюки желают мутить воду.
– Это ты поберегись, драконша, якшаясь с ними, – едко отзывается Жан-Клод. – Как бы тебе это не аукнулось.
