Та увеличивает громкость, и этот ритм, мрачный и меланхоличный, наполняет собой комнату и мои чувства.
Всякий раз слушая эту песню, я могу думать только об одном – о Джуде. Быть может, именно поэтому я нисколько не удивляюсь, когда дверь распахивается, и входит он, выглядя таким же мрачным и таинственным, как сама эти песня.
Первое, что я замечаю, – это то, что он только что закончил кормить и обихаживать не менее шести монстров и все же на нем нет ни царапины – даже от когтей криклеров.
А второе – это то, что он совсем не выглядит довольным.
Как только за ним закрывается дверь, он встречается взглядом со мной, и я вижу в его глазах ничем не прикрытую муку. Я пытаюсь спросить его, в чем дело, но прежде, чем я успеваю сказать хоть одно слово, его взгляд блокируют эмоциональные ставни, и ни мне, ни кому-либо еще в комнате не удается задать ему этот вопрос.
Хотя никто этого вроде бы не замечает. Надо думать, потому, что им он кажется таким всегда.
– Как все прошло? – спрашивает Моцарт, протягивая ему бутылку воды.
Джуд пожимает плечами.
– Все было путем. Но я не могу здесь остаться. Мне надо… – Он вдруг замолкает, проглотив то, что собирался сказать.
Моцарт, Саймон и Эмбер переглядываются, но ничего не говорят, меж тем как песня доходит до припева – и все остальные тоже молчат.
Я ожидаю, что он скажет что-то еще, но он ничего не говорит. А просто прислоняется к стене и выпивает бутылку в два долгих глотка. И при этом даже не смотрит на меня.
Во мне вспыхивает обида, но я подавляю ее. Потому что, несмотря на все происходящее, дело тут не во мне. А в том, что происходит внутри него самого. И я не могу отделаться от мысли, что он не смотрит на меня потому, что боится, что я догадаюсь, в чем тут суть.
Допив бутылку, Джуд бросает ее в сторону маленького бака для перерабатываемых отходов, стоящего в углу кухни, притом даже не глядя на него. И секунду спустя бутылка приземляется прямо в него, даже не задев его краев.
– Выпендрежник, – бормочет Саймон, закатив глаза.
Но внимание Джуда уже переместилось на свернутый гобелен в углу комнаты.
– Что это такое? – хрипло спрашивает он.
И поскольку мне хочется получить от него ответы, я делаю то, чего не делала ни с кем другим, – а именно говорю ему правду об этом гобелене. И пристально смотрю на его реакцию.
– Это просто одна штука, которую я нашла на другой стороне острова. Это и есть то, о чем я писала тебе на телефон. – Я наблюдаю за ним, пытаясь оценить его реакцию. Известно ли ему что-то о том, что может делать этот гобелен? И, если да, почему он так настойчиво требовал, чтобы я держалась от него подальше?
Мне казалось, что такое невозможно, но каким-то образом его лицо делается еще более бесстрастным, однако при этом видно, что ему не по себе.
– Он по-настоящему клевый, – начинает Ева. – Он делает то, что…
И осекается, когда я бросаю на нее предостерегающий взгляд.
– Что именно он делает? – В темных глазах Эмбер читается острый интерес, когда она смотрит то на Джуда, то на меня.
– На нем просто изображен остров тогда, когда он еще был курортом, – отвечаю я. – Ничего особенного.
Я уверена, что один глаз Джуда дергается, когда я произношу свои последние слова. Что заставляет меня подозрительно сощуриться. В чем же тут дело? В том, что я забрала гобелен из погреба? Или в том, что мы с Евой можем знать его секрет? И если так, то что с того? Почему этот гобелен так много значит для Жанов-Болванов? И, похоже, для самого Джуда?
– Мне, наверное, надо идти… – начинаю я.
Одновременно Саймон замечает:
– А вы знаете, чего действительно не хватает этой вечеринке? – И встает на ноги.
– Второго бензинового генератора? – отзывается Моцарт, когда электрические лампочки вдруг начинают мигать.
Я замираю с бешено бьющимся сердцем, ожидая, что моя мантикора проявится опять. Но этого не происходит – и, насколько я могу понять, с остальными тоже не происходит ничего такого. Возможно, тетя Клодия была права, и дядя Кристофер действительно сумел все поправить.
Мне бы хотелось сказать, что я разочарована, но после того, что случилось со мной недавно, я не испытываю ничего, кроме облегчения, – во всяком случае, пока.
– Я собирался предложить поиграть в «Я никогда не…», – говорит Саймон, и все его тело мерцает так, что я не могу отвести от него взгляда. Реми прав. Вся эта история с сиренами действительно путь в никуда. – Но думаю, твое предложение тоже имеет право на существование.
– Не смеши мои тапочки, – фыркает Эмбер. – Мы сейчас заперты в школе посреди чертова Мексиканского залива. Куда лучше было бы поиграть в игру, называемую «Возможно, когда-то давно я сделал что-то плохое».
Я не могу удержаться от смеха, потому что, хотя Эмбер, возможно, и крепкий орешек, временами она может быть права.
– Ладно, ладно, а как насчет игры «Признание или исполнение желания»? Но я не стану целоваться с Джудом опять. – Саймон изображает содрогание. – На вкус он как перечная мята.
– Нет, вкус у него как… – Я осекаюсь, поняв, что, если продолжу, то выдам себя.
