Я иду в угол, чтобы забрать гобелен, но его уже успела забрать Ева. Она бросает на Джуда многозначительный взгляд – так она дает мне понять, чтобы я задержалась и поговорила с ним, – прежде чем изобразить ужасную усталость и показать, что она сама отнесет гобелен в наше бунгало.
Реми, Иззи и Саймон по одному выходят вслед за ней и расходятся в разные стороны – Реми и Иззи к своим бунгало в задней части территории общежитий выпускного класса, а Саймон поперек главной аллеи к своему.
В итоге Джуд и я остаемся молча стоять, уставясь друг на друга, пока миз Агилар не заглядывает в комнату опять и не говорит:
– Идите и вы двое. Завтра на складе у вас будет уйма времени для того, чтобы вот так стоять и пялиться друг на друга.
От ее слов меня пронзает стыд, и я чуть ли не бегу к двери. Джуд следует за мной более медленным шагом, а Моцарт кричит нам вслед:
– Не делайте ничего такого, чего бы не сделала я!
Миз Агилар довольно кивает, затем поворачивается, и я, схватив свое пончо, сбегаю по ступенькам крыльца. Но не успеваю я добежать даже до нижней ступеньки, как Джуд кладет руку мне на плечо.
– Я могу поговорить с тобой? – спрашивает он, повысив голос, чтобы перекричать шторм.
Мое сердце начинает биться часто и гулко.
– Конечно, – отвечаю я, тоже повысив голос, ожидая, что он скажет что-то по поводу того, что произошло между нами всего пару часов назад.
Но, когда я поворачиваюсь к нему, его лицо сурово, и я чувствую, как проблеск надежды во мне гаснет. И это еще до того, как он говорит:
– Ты должна отдать мне этот гобелен.
Я в какой-то мере ожидала от него этих слов, и все же они поражают меня больше, чем я ожидала, – и больше, чем мне бы того хотелось. Но то, что у меня голова идет кругом, отнюдь не значит, что я облегчу ему дело. Ведь сам он не сделал ничего, чтобы облегчить дело мне самой.
Есть тысяча вещей, которые мне хочется сказать ему сейчас, тысяча вопросов, которые мне хочется ему задать, но, чувствуя, как меня хлещет ветер, я начинаю с самого простого:
– Почему?
– Что ты хочешь сказать этим своим «почему»? – Похоже, мой вопрос поразил его. – Если ты и дальше будешь за него цепляться, то Жан-Люк и его прихвостни продолжат преследовать тебя. Это все равно что намалевать на твоей спине мишень.
– А тебе-то что? Это же моя спина.
Его глаза темнеют и словно начинают вихриться, как это бывает, когда он бывает особенно выведен из равновесия. Что устраивает меня – значит, он наконец понимает, что к чему.
– Послушай, Оранжело[26], сейчас не время упрямиться. Ты должна позволить мне забрать этот гобелен.
– А ты должен сказать мне, что происходит, Пенни Лейн[27]. Потому что твой интерес к этому гобелену имеет куда большее значение, чем простая защита меня от Жанов-Болванов.
– От кого?
– От Жанов-Болванов, – рычу я. – Этим именем я их называю.
Он улыбается улыбкой, которая на устах большинства была бы похожа на гримасу, но на лице Джуда однозначно остается улыбкой.
– Неплохая аллитерация, – замечает он.
– Ты меняешь тему, – парирую я. – Ты же знаешь, что мог бы перестать играть в игры и просто сказать мне, в чем дело.
– Ты думаешь, я играю в игры? – На его лице написана такая же напряженность, какая звучит и в его словах.
– Я не знаю, что думать! – парирую я. – Потому что ты не хочешь говорить со мной. Ни о чем!
– Это не так-то просто!
– А по-моему, это как раз очень легко. – На этот раз я не стану отступать чтобы ему было комфортно, потому что куда меньше я беспокоюсь о том, как бы не вывести его из равновесия, чем получить ответы, которые он не хочет мне дать. – Просто сделай глубокий вдох, открой рот и выкладывай то, что ты имеешь сказать.
Он открывает рот, затем закрывает его. Досадливо запускает руку в волосы, затем снова открывает рот. И снова закрывает
– Неужели тебе и впрямь так уж трудно быть честным со мной? – спрашиваю я спустя несколько секунд.
– Неужели тебе так трудно доверять мне? – парирует он.
Но, если я скажу ему это, то стены, разделяющие нас, станут ее выше. И мы застрянем в этом тупике, в котором, похоже, очутились и в котором никто из нас не хочет уступить другому ни дюйма.
Так что, хотя огромной части меня ужасно хочется бросить ему в лицо кучу обидных слов, чтобы воздвигнуть вокруг себя защитную стену, я глотаю их все. И вместо этого протягиваю ему крошечную оливковую ветвь.
– Мне известно, что в этом гобелене есть что-то странное.
Если такое вообще возможно, его лицо становится еще более замкнутым.
– Я вообще не понимаю, что ты имеешь в виду.
– Ты это серьезно? Это и есть то, во что ты хочешь сыграть? – спрашиваю я, придвинувшись к нему почти вплотную, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, насколько это вообще возможно, раз уж я на десять дюймов ниже него.
– Я вообще ни во что не играю, – ворчит он. – Я пытаюсь защитить тебя. Почему ты не можешь этого понять?
