Павел спустился в переход, и дождь перестал заливать воду за воротник, но, в ожидании его возвращения, продолжал стучать по металлическим перилам. Среди тусклых ламп маячило окно киоска. Он подошел, постучал и угрюмо уставился на полки, где рядами расположились бутылки, банки, сигареты, рулеты, кексы и плитки шоколада.
— Никогда не выбирал водку в полночь… — глаза Павла скользили по полкам, натыкаясь на этикетки, пока вдруг не встретили еще одни глаза, вернее — глазешки какого-то несуразного, мохнатого существа.
— А ты тут чё делаешь? — Павел поморщился и продолжил путешествие среди бутылок. Никак не мог выбрать, только опять наткнулся на эту мохнатую несуразицу.
— А ты-то тут кому нужен?
Ничего путного не увидев, он попросил бутылку «Столичной». Просовывая в окошко тысячерублевку, получил в ответ короткую фразу:
— Помельче не будет, а то сдавать нечем?
Пошарил в карманах и вытряхнул на бетонный пол сухие крошки какого-то печенья…
— Мельче нет, — буркнул в ответ.
— Возьмите еще что-нибудь, — буркнуло окошко, обдав сигаретным дымом.
Павел стоял, сунув руки в карманы, тупо уставясь на стройные ряды бутылок и банок, пока его взгляд опять не споткнулся о мохнатую несуразицу.
…А что, я в свой день рождения один буду пить?
— Дайте мне вон… это, — он ткнул пальцем в мохнатый комок.
Окно выставило на прилавок сверкнувшую в тусклом свете ламп бутылку и прижавшееся к ней четверолапое мохнатое существо.
— А кто хоть это?
— Кролик, игрушка, шары-то залил уже… не видишь… — и окошко захлопнулось в ответ.
Не раздумывая, Павел забросил покупки в пакет, поднял воротник куртки и зашагал к ожидающему его дождю.
Зашел домой, хлопнул дверью и, скинув промокшие куртку и кроссовки, прошел на кухню. Бутылку поставил на стол, вынул из пакета кролика и брезгливо сморщился:
— Да… собутыльник из тебя неважнецкий, но… выбирать не приходится, брат, давай, присаживайся.
Расстелив на столе газету, положил на нее кролика. Казалось, тот затаился, принюхиваясь и присматриваясь, и, вообще, был настороже…
— Да ты расслабься, к нам никто не придет, — Павел хмыкнул, — некому… Давай знакомиться. Ты — кролик, а я — Паша, художник, свободный… так сказать… Пить будешь? Водку?
Кролик в недоумении таращился черными глазенками-бусинками.
— В общем, я тебе налью, а там, как знаешь.
Павел открыл бутылку, зачем-то понюхал, сморщился, разлил по рюмкам.
— День рожденья у меня сегодня, — он посмотрел на часы, — уже прошел, да…
Первую рюмку выпил залпом, чем-то закусил. Теперь ему казалось, что игрушечный зверек смотрит насмешливо и слегка брезгливо.
— Да… нет, ты не думай, я, вообще-то, непьющий… был. И не смотри так!
Он развернул кролика, взял его рюмку и выпил.
— Понимаешь, — пытался он объяснить спине кролика, — так не должно быть, чтобы человек был один. Вот тебе все равно, ты — игрушечный, а мне… у меня… болит, — он потер грудь, — здесь. Так не должно… понимаешь? Люди день рождения в одиночестве не отмечают… вообще-то, приглашают гостей, ну… друзей, близких, любимых девушек… — зачем-то пытался он объяснить спине и круглому хвостику. — Да что ты, чучело, вообще понимаешь?! — Павел почему-то разозлился и, схватив игрушку, швырнул в угол. — Завтра на помойку тебя вынесу, никто не поднимет, — взял бутылку и стал пить уже из горла.
Как очутился в комнате, на диване, он не помнил, только нашел себя утром именно там, с гудящей головой, прижимающим к груди грязного, серого кролика. Казалось, кролик смотрел на него сочувствующе.
— Ты как здесь оказался? — Павел недоуменно посмотрел на игрушку.
Он поднялся и пошел в ванную, по пути швырнув кролика к двери, на коврик. После душа, выйдя из ванной, наткнулся взглядом на серый, грязный комочек. Зверек сжался, уткнувшись мордочкой в грязный половик, притаился и смирился, ожидая своей участи. Его глазки теперь ничего не выражали.
И тут Павел впервые понял, что он не один. Ощущение присутствия живого существа было настолько явным, что Павел начал опасаться за свой разум. Он вспомнил, что где-то читал о разных стадиях одиночества.
— А у меня, видимо, стадия разговоров с неодушевленными предметами, — он хмыкнул, — ну… и начинающийся алкоголизм.
Смирившись с создавшимся положением вещей, он долго отмывал кролика в ванной, и потом долго глупо улыбался, видя произошедшую метаморфозу — белого кролика со счастливой улыбкой.
— Ну… ты даешь, однако…
С утра надо было идти, выполнять заказ клиента, и Павел погрузился в текущие дела. И только очутившись вечером дома, напротив телевизора, нащупал рукой на диване мягкий комочек.
— Ты еще здесь?!
И тут он отчетливо, до промокшего воротника куртки, вспомнил прошлый вечер.
— Нет… ну ты… в общем, извини, брат, если что не так, — он нашел у белого комочка переднюю лапу и пожал ее.
Кролик молчал и улыбался.
— Ладно, оставайся, места нам хватит, — Павел вздохнул, охватывая взглядом комнату, навалился на спинку дивана, а улыбчивый кролик каким-то образом опять очутился у него на груди.
Глядя в телевизор и машинально поглаживая кролика, Павел заметил маленькие искорки, вспыхивающие на его шерстке и отлетающие вниз.
