С огромным трудом встав на ужин, Анна посмотрела в тарелку.
- Б…ь, это что за баланда, на х.., - воскликнула Анна, - Б…ь, .баный в рот, б…ь, из-за кого я сюда попала, из-за этих распроклятых политических, они меня сюда втянули, они меня в это дерьмо с головой обмакнули, из-за них я здесь!
- Жри давай, - толкнули девушку в бок.
Анна, продолжая внутренне материться, хлебала суп с мелкими кусочками картошки, после чего, вернувшись в крохотную комнатушку, наполненную людьми, воскликнула:
- Вот из-за кого я на каторгу попала, агитаторы проклятые, политические .баные! Вот кто мне жизнь испортил!
Под нескончаемые потоки мата из уст Анны, услышав которые, Авдотья Исааковна, несмотря на свою любовь к крепкому словцу, была бы немало шокирована, кто-то из знающих людей, предвидя надвигающуюся бурю, убрал из поля зрения девушки все ножи.
Анна все кричала и материлась, что вызвало недовольство у остальных каторжан.
- Кто-нибудь, заткните ей рот, надоело слушать!
- Можно подумать, сама невинна как младенец.
- А за что же ты на каторгу загремела?
- Подставили меня, внушили ложные ценности, - возмущенно крикнула девушка, сдобрив свою речь еще одной порцией мата, - Уроды, сволочи, подонки! И вы все такие.
- Да ты у меня замолчишь сейчас! – воскликнул один из каторжан и с кулаками бросился на Анну.
Глаза девушки лихорадочно искали по комнате нож, но его не было в поле зрения. Решив обороняться кулаками, Анна с силой наносила удары обидчику.
На шум пришел конвой.
- Рядченко разбушевалась, - сказало сразу несколько человек конвою.
Жандармы растащили девушку и ее оппонента и выволокли Анну в коридор. Вдоволь отведя душу нагайкой, конвой увел Анну в карцер.
- Мамочка, милая, забери меня отсюда, - плакала Анна, лежа на холодной койке без постельного белья, - Я ведь не воровка, не убийца, за что мне все это?
Через шесть дней Анну снова вернули в барак. Все тело до сих пор болело после тяжелой руки жандармов и ночевок на жесткой койке, злоба на весь мир только усилилась.
С утра арестантов вывели на работу. Увидев, что ее отправили на худший участок, по мнению Анны, а других заключенных – на более удачных, девушка закатила скандал. Крики и словесная перепалка снова переросла в драку. Рабочий день для Анны закончился, не успев начаться.
И снова прибежала охрана, Анна очутилась в карцере, с синяками по всему телу.
«И до чего же у этих жандармов руки тяжелые», - думала Анна, вытирая слезы и приложив холодную ложку к разбитой губе, - «А я на маму в душе сердилась, говорила, что она сильно бьет. А мама ни за что в жизни бы не стала с таким маленьким промежутком снова разборки устраивать. Мне за всю мою жизнь в приюте три раза прилетало, ну еще изредка мама могла подзатыльник отвесить, но не так же часто… А то измолотили всю, лишь бы не сломали ничего. И не лень же было им руки об меня марать. Да, мамочка, разве к этому ты меня готовила? Так должна была Нюрка начать жить после приюта?»
Вздохнув, девушка осторожно улеглась на нары и снова заплакала.
Еще через шесть дней руководство рискнуло выпустить девушку обратно к заключенным. Вскоре они пожалели о своем решении. Анна снова начала проклинать каторжан и кричать о том, что они все виноваты в том, что она попала на каторгу.
Анну снова вывели из общего помещения, примерно выпороли розгами и закрыли в одиночной камере. Руководству каторги начали поступать массовые жалобы и просьбы «сделать что-нибудь с этой ненормальной» и изолировать ее от всех остальных арестантов, так как житья остальным Анна не давала. Практически сразу же руководство, опасаясь за общественный порядок, начало усилено ходатайствовать о переводе девушки из Карийской каторги в Шлиссельбург.
«У нас, все-таки, каторжная тюрьма, одиночное заключение не предусмотрено», - гласилось в послании в управление. Однако их ждало легкое разочарование – когда пришел ответ, там было черным по белому написано – не того полета птица, незачем засорять Шлиссельбург мелкими малолетними агитаторами. Поэтому известие о том, что Анна должна быть отконвоирована во Владимирский централ, очень обрадовало руководство. К началу марта девица прибыла в город Владимир.
Вернемся чуть назад, ко дню последней стычки. Когда Анна, обессиленная и в слезах, упала на нары в своей одиночной камере, девушка долго кричала о несправедливости, пока не поняла, что скорее сорвет голос, чем чего-то добьется. От нервов у Анны подскочила температура. Вспоминая, как в детстве, когда она болела, Авдотья Исааковна за ручку отводила девочку в больничное крыло, подолгу сидела с ней, убеждала лечиться, чтобы быстрее вернуться к группе, девушка снова зарыдала в голос.
Поняв, что никакая Авдотья Исааковна к ней не придет, Анна с трудом встала и постучала в дверь.
Открылась форточка двери и раздался недовольный голос жандарма:
- Чего надо?
- Врача надо, умираю, - слегка приукрасила ситуацию Анна.
Не желая портить статистику по смертям именно в свою смену, жандарм пошел за врачом.
- Что именно беспокоит? - недовольно спросил врач, которого отвлекли от разговоров с завхозом, - На умирающую ты вообще не похожа.
