Анна, помещенная в одиночную камеру, слегка выдохнула с облегчением. Утомительная дорога окончена, можно немного отдохнуть.
«Сначала в Забайкалье свозили, теперь во Владимир вернули», - подумала она, - «Зато здесь никого не увижу, и работать не надо».
Однако уже через пару месяцев, к июню 1887 года Анна сильно переменила свое мнение. Сидеть в одиночной камере было и морально тяжело, и скучно.
- Мне бы на работу куда-нибудь, - однажды попросила она надзирателя.
Об этой просьбе было доложено выше, и вскоре начальник централа давал новые ценные указания:
- В швейный цех не пускать, там ножницы. Мало ли что. Пусть кустарными промыслами занимается, если сможет. Ложки, там, расписывает, матрешек… Главное, нож в руки не давайте, пусть готовое раскрашивает.
«А то попадет нож в руки – кто знает, чем дело кончится», - подумала генерал, - «Она и с голыми руками на людей кидалась».
Тем временем, за эти месяцы Анна слегка успела подостыть. Девица решила, что отныне политических она будет просто тихо ненавидеть. О том, что девушка сама политическая, Анна скромно решила забыть.
К августу 1887 года Анна Рядченко уже вовсю раскрашивала игрушки, и ей доверили вырезать что-то из дерева самостоятельно, в отдельном помещении и при отсутствии других заключенных.
- Рядченко нож в руки давать только при отсутствии других заключенных, - сказал начальник централа, - Мало ли что. Еще нам убийства в централе не хватало, оправдываться замучитесь, как такое допустили.
В это время Анну перевели из одиночной камеры в общую, так как и девушка не раз просила поселить ее хоть с кем-нибудь, и руководство централа видело, что заключенная начала успокаиваться.
Впервые переступая порог общей камеры, Анна немало волновалась.
- За что на галеры* попала? – спросили ее каторжане, ждавшие этапа в Сибирь.
Вздохнув, Анна начала длинный отрепетированный рассказ о том, что она по малолетству и глупости увела любимого коня у деревенского старосты, поехала кататься по окрестным лесам, где ее и ограбили разбойники, и увели коня уже у нее. Староста же, сухарь этакий, ей не поверил, потребовал деньги, которых у девицы не оказалось. Поняв, что взять с Анны нечего, он обратился куда следует.
Этот рассказ каждый раз произносился с большим актерским талантом и даже со слезами на глазах, но большинство уголовников в него не верило. Они считали, что Анна сама что-то сделала с конем и пытается так оправдаться. Со временем рассказ обретал все новые подробности, девица вдруг «вспоминала», что разбойники были вооружены не только ножами, как в первой версии рассказа, но и пистолетами, а в окончательной версии у каждого бандита было по три ружья. Так же постепенно количество разбойников выросло с трех до восемнадцати, что только подтверждало версию остальных арестантов: врет девица. Сама коня увела, но не хочет в этом признаваться. Анну такой вариант развития событий устраивал. Главное, чтобы никто не догадался, что она не уголовница, а политическая.
- И сколько тебе за коня этого присудили? – раздался новый голос.
- Три года, - ответила Анна, - Три года за бедную лошадку, которые проклятые бандиты угнали. Жалко коняшку, у него мордочка была такая умная, а глазки черные-черные…
Заключенные разделились на два лагеря: кто-то верил Анне, а кто-то считал, что девушка нагло врет и пытается так глупо оправдаться, но никто из них даже не мог подумать, что на самом деле Анна сидит за агитацию, не ждет этапа, а останется здесь на весь свой срок и что она на Карийской каторге набрасывалась на других заключенных.
*на каторгу
Следы от кандалов на руках девицы постепенно сошли и новые партии арестантов уже шутили о том, что скоро такие красивые ручки обретут не менее красивые браслетики. Анна же оставалась все в централе и с беспокойством поглядывала в будущее: куда ей дальше подаваться? Наверное, снова на фабрику, а куда еще. К этим проклятым рабочим, которым все неймется, жандармов на них нет. Либо пьяницы, либо бабники, либо революционеры. С расстройства девица даже подумывала о том, не пойти ли уже труженицей панели, чтобы не возвращаться на фабрику. Но этот вариант пришлось тоже отбросить – слишком отталкивающим он показался Анне, в которую воспитательницы приюта в меру своих сил пытались заложить понятия о добре и зле.
В конце концов, девица решила, что она пойдет в какой-нибудь кабак половым. Ну или в кофейню официанткой, если возьмут. Все-таки, вариант лучше, хотя имеют право и отказать бывшей каторжанке.
«А вообще, наверное, самое счастливое мое время было в приюте», - подумала Анна, - «Воспитательницы всякие разные были, некоторые с нами даже занимались, как со своими детьми. Авдотья Исааковна меня, кажется, как родную дочь любила. Батюшка иногда приходил, службы служил. Периодически попечители приезжали, тоже вполне интересно было. А вот на фабрике уже самое дно началось, даже бы не подумала, что можно еще ниже упасть. А, оказывается, вполне возможно».
