Приключения английского языка полностью

Когда одна леди спросила Джонсона, как он мог так ошибиться с «коленом лошади», тот честно ответил: «Невежество, мадам, чистое невежество!»

Он смело включал в словарь архаичные, малоизвестные и вышедшие из употребления слова, такие как digladation (спор, пререкания), cubiculary (постельник, спальня), incompossibility (несовместимость), clancular (тайный, скрытый), jobbernowl (олух, болван), denominable (то, что может быть обозначено или названо) и opiniatry (упрямство). В Америке это вызвало неодобрение Уэбстера, написавшего: «Я склонен полагать, что авторитет Джонсона умножил, а не сократил количество искажений в английском языке. Путь любой понимающий человек взглянет на такие слова, как denominable, opiniatry, ariolation, assation, ataraxy… deuteroscopy… discubitory… indignate и им подобные и скажет, может ли служить надежной нормой письма словарь, подающий тысячи таких терминов в качестве признанных английских слов».

Американский английский не уступал напыщенному Старому Свету ни дюйма. Уэбстер был не единственным критиком: Джон Хорн Тук, например, критиковал Джонсона за нарушение его (Тука) теории, согласно которой у каждого слова должно быть лишь одно значение. Высказал опасения Уильям Смелли, издатель первой «Британской энциклопедии». Маколей назвал его «горе-этимологом». Даже его преданный друг и биограф Босуэлл ставил под сомнение некоторые примеры этимологии, хотя и утверждал, что Джонсон был «человеком, даровавшим языку своей страны стабильность». То, что Джонсон осуществил свое намерение столь своеобразным и субъективным образом, скорее, даже усиливало его популярность, по мере того как время поглощало многие из его определений.

Словарь и его составитель получили высокую оценку двух досточтимых особ за рубежом. Маркиз Николини, президент итальянской Академии делла Круска, назвал словарь благородным трудом, который станет вечным памятником славы автору, послужит доброму имени своей страны и пойдет на благо литературному миру по всей Европе. И даже в самой Франции в одном из журналов заявили, что Джонсон «заменяет академию» для этого острова.

И вот стоит она по сей день, во всем своем запылившемся, но пригодном для чтения великолепии, первая английская академия в виде книги.

Труд Джонсона возвестил появление целой вереницы грамматических систем: все стремились овладеть языком и указывать ему, как себя вести; всем не терпелось прибрать к рукам неуправляемую толпу слов, «причесать» и «пригладить», расставить по полочкам, навести порядок.

Наибольший интерес представляют взгляды грамматиста Джозефа Пристли, видного защитника гражданских и религиозных свобод, который писал об электричестве, был радикальным священником-диссентером, изобрел газированную воду и закись азота (веселящий газ), открыл углекислый газ и кислород. Он страстно увлекался наукой. Кроме того, он разработал курс, который был опубликован под названием «Начала английской грамматики» (The Rudiments of English Grammar). В этой книге он высказал новое для своего времени мнение: грамматика определяется широким общепринятым использованием и не должна навязываться самозваными грамматистами.

Книга не оказала особого влияния на читателя. «Битву» раз за разом выигрывали те, кто считался наиболее авторитетным и известным. «Краткое введение в английскую грамматику» Роберта Лаута[37] было столь же консервативным и прескриптивным, сколь курс Пристли – либеральным и толерантным. Лаут стяжал все лавры: 22 издания за 40 лет! Определенные грамматические структуры считались правильными, другие не только неправильными, но и вульгарными. Стройные ряды целеустремленных кодификаторов, чьих достойных восхищения преемников немало и по сей день, бросились в бой за доктором Джонсоном и по своей воле ни разу не отступили.