Через некоторое время Юрик успокоился, собрал волю в кулак и все–таки решился на еще одну попытку. Его мозг, измочаленный страхом и загнанный в пятый угол, работал как старый арифмометр, звон и стрекот которого отдавался в моих ушах. Чтобы уменьшить высоту прыжка, Юрик вцепился в конец доски и повис, почти вдвое сократив расстояние до воды. Я переживал за него и одновременно смеялся, полагая, что из этого положения он точно прыгнет. Но я ошибся, он снова испугался и пошел на попятный. Недолго повисев на доске, он с большим трудом вскарабкался обратно. В тот день он так и не прыгнул. Я до сих пор удивляюсь — почему его никто не сбил, когда он наливным яблочком висел на ветке.
В нашем дворе для одного мальчишки игры на воде закончились весьма трагично. В соседнем доме, где находилось домоуправление, жил наш ровесник Пыкша. Он плавал хорошо, но был слишком самоуверенным. Трагедия произошла, когда мы учились в седьмом или восьмом классе. С друзьями он отдыхал на Минском море. Сначала все вместе катались на лодке, а потом он один решил пересечь водохранилище вплавь. Оставив друзей в лодке вместе с одеждой, Пыкша бросился в воду… и не доплыл. Его тело нашли водолазы. На похоронах были его одноклассники и мальчишки нашего двора.
Наш дом находится на улице Лермонтова, проезжая часть которой до скверика не имела твердого покрытия. После дождя она вся, за исключением узкого тротуара, асфальтированного и огороженного кирпичной бровкой, покрывалась ухабами, становилась вязкой и непроходимой. Как–то мы с Геной Колтовичем, совершенно безобидным малым, возвращались домой из скверика, или из кинотеатра «Авангард». Мы пересекли широкий и грязный проспект Дзержинского, тогда имевший статус улицы, и ступили на узкую асфальтированную дорожку. И тут нас обогнал нагловатый мальчишка из соседнего двора. При этом как бы нечаянно он зацепил плечом Гену. Гена и тогда уже был на полголовы выше меня, с солидным телосложением, но добряком. И в силу этого постоять за себя не мог. Так и тут — в ответ он только беззлобно огрызнулся:
— Осторожней!
Мальчишка из соседнего двора, зная характер Гены, пошел на провокацию лишь для того, чтобы поиздеваться:
— А ты чего тут развалился, ни пешком не обойти, ни на машине не объехать, — и не больно, но унизительно ударил ладошкой по Гениному лицу.
Неожиданно я вскипел, обычно такой тихий и спокойный, вдруг переменился и со всего размаху врезал наглецу кулаком в челюсть. Удар был настолько сильным и обескураживающим, что тот сначала покачнулся, а потом ухватился рукой за ушибленное место. По его испуганному лицу я понял, что он ждет продолжения расправы. Однако трогать его я больше не собирался. Поняв это и убедившись, что я сам удивлен своей смелостью, наглец тут же воспрянул духом, приосанился и переключился на меня. Правда, он оценил силу моего удара и, дабы повторно не нарваться на него, лишь угрожал и оскорблял. На это я просто не реагировал. Вскоре мы подошли к нашему двору и тот огородами ретировался восвояси. Видимо, мой удар произвел впечатление на наглеца, так как при встрече он со мной даже не заговаривал.
Не скажу о других, а мальчишки нашего дома пешком не ходили, только бегом. Идя вверх, перемахивали через две ступеньки, а спускаясь вниз, как горные козлы, летели чуть ли не через половину пролета. Вот и я, спеша по своим, конечно же, неотложным делам, перескакивал через две–три ступеньки, а правой рукой скользил по перилам. В районе второго этажа деревянные перила были надрезаны и имели зазубрины, о чем я забыл и угодил туда рукой. Второй закон Ньютона торжествовал, ибо я набрал такое ускорение, что даже при моей небольшой массе тела сила удара получилась изрядной. Так что заноза, попавшая между большим и указательным пальцами, прошила руку аж до самого запястья. Пораненную руку пронзила адская боль и все мои неотложные дела как–то разом отлетели на второй план, а настроение упало до нуля или даже ниже. На одеревеневшую от боли руку я боялся смотреть и до прихода мамы не знал, чем себя занять. Но вот она вернулась с работы и начала кормить меня любимыми вкусностями — коржиками с молоком. Ел я без аппетита и то кружку, то коржик брал левой рукой. Мама почуяла неладное и потребовала показать правую руку.
— Что это такое? — с тревогой в голосе спросила, увидев мое ранение.
— Нечаянно стремку загнал, — потухшим голосом объяснил я.
Вскоре я оказался на операционном столе 4‑й больницы, благо она находилась рядом. Хирургу пришлось даже немного поковыряться в ране, прежде чем он извлек занозу, ворча между делом:
— У тебя там, дружок, не стремка сидит, а какая–то железяка, никак ее подцепить не могу.
