Как и положено в дружном трудовом коллективе, я «обмыл» свою первую взрослую зарплату, отнюдь не первую вообще. Для «обмываний» поводов, подворачивающихся самими собой, в виде государственного праздника или дня рождения, хватало. И мы не терялись, сбрасывались по рублю. При этом Юра начинал так:
— Может, скинемся по рваному и в школу не пойдем?
Наш самый демократичный начальник в мире не возражал, и первый бросал свой мятый рубль в общий котел. Меня как самого молодого и заводного посылали в магазин, иногда со мной шел Юрий или Петр. Перед этим проводился короткий инструктаж. К бутылке с прозрачной ректифицированной жидкостью мы добирали граммов 200–300 «Эстонской» или «Любительской» колбасы с салом или «Докторской» без сала, консервы «Килька в томате» и, конечно же, парочку плавленых сырков «Дружба». Сейчас, трудно себе представить, насколько это были качественные и вкусные продукты! А тогда мы не целили этого, увы… К тому же — сколько народу сплотил белый квадрат с символическим и самым популярным названием «Дружба»! Этот замечательный натуральный продукт в серебряной фольге и с узнаваемой этикеткой у рабочего человека частенько оказывался единственным закуской, что было прекрасно! Самая демократичная закуска той эпохи смогла стать любимой из–за доступной цены, высокого качества, возможности поделить ее практически на любое количество порций и из–за того, что не была маркой и не имела запаха.
Перед застольем кто–нибудь у себя в кармане или в своей ссобойке обнаруживал на десерт наливное яблочко, которое сначала разрезал на четыре дольки, а потом одну из них делил еще на несколько частей. В большинстве случаев к нам присоединялась трестовская Тамара, а иногда и муж Антонины. Наши посиделки длились по–разному, иногда мы управлялись за час–полтора, но бывало и подольше. Расходились мирно без разборок и без выяснения отношений. Бывало, пионерский запал от подброшенного керосина у Юры и Тамары разгорался, и тогда у обоих вдруг находилась срочная работа в фотолаборатории, правда потом ни позитивы, ни негативы для отчета не представлялись. Почему–то. Думаю, что из–за яркого пламени пионерского костра у них получались одни засветы.
Советское время нам запомнилось и оказанием городом шефской помощи селу. Не мне судить о ее эффективности, но каждый сезон предприятия города посылали своих работников в подшефные колхозы и совхозы. Мне также повезло, когда однажды вместе с «десантом» нашего треста меня забросили в богом забытую вёску. Одно дело быть там летом, когда все цветет и пахнет и осенью, когда со слов русского писателя и поэта Алексея Плещеева:
Я вырос в городском средоточии каменных домов, железных машин, дышал отравленным воздухом, я уже сам стал урбанистической сущностью. Как слух сельского жителя ласкает лесная тишь, а глаз — простор полей, так я уютно чувствовал себя в уличной суете и в площадной толпе. Селяне, когда переезжают жить в город, наверное, с грустью вспоминают о деревне. У меня же произошло наоборот, как только я ступил из автобуса на землю унылой деревни, меня одолела скука, и я тут же затосковал по городу. Деревенский пленэр являл собой не радужно–веселое лето, а скучно–промозглую осень. Беспросветные дожди и хляби спеленали грустью окрестности, а моросящие туманы смазали ландшафты и из глубины моей души всплыли самые мрачные и скучные тона моего настроения.
Нас разместили в большой избе, и я, не знавший казармы, здесь получил представление о ней. А когда на поле нам определили неохватный глазом и воображением объем работ, то я понял, что позорно дезертирую оттуда. Мне повезло — на горизонте замаячило очередное первенство по вольной борьбе, и я, нервно переспав лишь одну ночь в веске, к зависти отдельных товарищей, на следующий день вдохновенно вернулся в город. Вот так бесславно закончилась моя первая и последняя помощь селу.
