– Ваше величество, позвольте мне… – вышел было вперед Корнилий, но поляк лишь презрительно сплюнул.
– С быдлом драться не буду! Ты думал, я тебя не узнаю? – проговорил Чаплинский, скинув кунтуш и разминая запястья.
– Казимеж, назад! Это теперь мое дело.
– Эх, старый я дурень!.. – воскликнул Шемякин и неожиданно для всех, сделав шаг вперед, бросил в лицо поляку свою боевую перчатку – голицу.
– Пся крев! – крикнул взбешенный хорунжий и бросился с саблей на постельничего.
Тот тоже взялся за оружие, и клинки отчаянно зазвенели в яростном танце смерти. Федька и Мишка, позабыв о своих обязанностях, с замиранием сердца следили за поединком. Поляк был моложе и, пожалуй, лучше владел оружием, но старый дворянин тоже знал свое дело и стойко отбивал одну атаку за другой. Наконец, лях, кажется, начал выдыхаться и ослабил темп. Матвей тут же перешел в нападение и начал теснить своего противника. «Что ты делаешь, это уловка!» – хотел крикнуть Федька, понявший замысел Чаплинского, но не успел. Хитрый поляк, обманув мнимым отступлением Шемякина, рванулся вперед и, ужом проскользнув мимо сабли противника, вонзил свой клинок ему в бок. Тут же отскочив, шляхтич предал лицу презрительное выражение и хотел что-то крикнуть, но не смог. Лицо его бледнело на глазах, а на рубашке расплывалось кровавое пятно.
– Падай, ты убит! – немного отрешенно подвел итог поединка государь, глядя на Чаплинского. – Ах, Матвей, Матвей, успел-таки…
Поляк, еще не понимая, что случилось, сделал шаг, потом колени его подогнулись, и он опустился на траву. Царь тем временем, не обращая на него внимания, подошел к раненому постельничему.
– Прости, государь – невместно тебе со всякой сволочью биться… – прошептал тот.
– Как ты, Матвей Иванович?
– Ништо, кольчуга на мне. Хоть и пробил ее, анафема, а ничего, даст бог, поправлюсь.
– Эй, кто-нибудь, помогите ему! Да кликнете лекаря, кажется, у наемников был. И дернул же нечистый своего в Москве оставить!..
– Да ну его, лекаря-то заморского, и так не помру, я чаю.
– Ну что ты за придворный, Матвей? Царю перечишь, лекаря не хочешь, на дурачка этого с саблей зачем-то полез!
– Прости, государь, но невместно тебе…
– Ты мне зубы не заговаривай, не дурнее тебя, и знаю, что коронованная особа должна на бой заместителя выставлять. Только чего ради
– Ой ли, государь? Я твое лицо видел – не стал бы ты так делать… а я послужить тебе хотел. Тут у меня на груди челобитная зашита, на случай если что приключится со мной.
– Челобитная, говоришь? Ну, давай ее сюда, а то ты еще что-нибудь выкинешь. Да объясни кратко, в чем суть.
– Ох, государь, горе у меня. Прибрал господь и жену мою и детушек наших, а я старый уже.
– Ну, не прибедняйся: старый-старый, а саблей как молодой машешь, и ножом тоже. Вон как ловко ляху его в брюхо сунул, никто и не углядел.
– То сабля…
– Ладно, а дело-то в чем?
– Сын есть у меня, от холопки. Только законы у нас такие, что не может он мой род продолжить, и я не могу ему вотчину отписать.
– Понятно, а от меня чего хочешь?
– Слышал я, государь, что в твоих землях отец может и байстрюку[104] имя свое и имущество оставить, если у него законных детей нет.
– Есть такое; бывало, кстати, что и мимо законных детей все байстрюку доставалось, только ведь тут не империя… Ладно, понял я тебя, Матвей, – подумаю, чем горю твоему помочь.
– Благослови тебя господь, государь.
– Не благодари, рано еще.
Что может быть лучше после тяжелого дня, чем смыть с себя пот и ощутить себя чистым и безгрешным, как в первый день творения?.. Постельничий мой ранен, а слуг я отослал под команду Вельяминова, готовиться к вечернему мероприятию. Так что одеваться в парадный костюм мне помогает Лизхен. Сегодняшний пир посвящен и удачному разрешению осады Белой, и счастливому увеличению моего войска. Поэтому костюм на мне сегодня европейский, а лучше всего с ним управляется юная маркитантка. Старый Фриц рядом придирчиво чистит мою шпагу и ворчит на нерадивость русских слуг, держащих, по его мнению, мое оружие в совершенно скотском состоянии. Я с улыбкой слушаю его, вспоминая прежние беззаботные дни. Да-да, беззаботные! Все-таки причудливая штука – жизнь. Рыщущие по моему следу инквизиторы кажутся теперь невинными детьми перед моими боярами и придворными. А один из наиболее упорных преследователей командует рейтарским эскадроном на моей службе…
– Это хорошо, что над вашим шатром поднят мекленбургский штандарт, – вырывает меня из размышлений голос Фридриха, – но нужен еще и московский, почему его нет?
– Ну почему же нет, – возражаю я, – видел двуглавого орла? Это герб моего царства, а святой Георгий на его груди – герб Москвы.
– Это гербы, а нужен штандарт, – упрямо ворчит старик.
– Есть стяг с ликом Спаса Нерукотворного, но его разворачивают перед боем.
– Вам, ваше царское величество и королевское высочество, надо пригласить толкового герольда…
– Как ты меня назвал?
