Я глядел на нее. Глаза показались мне потускневшими, словно больными, пряди черных волос выбились из-под гребешка. Она была не то в халате, не то в пеньюаре, видимо, только сейчас накинутом. В жару она предпочитала разгуливать по комнате голой. Я с легкостью это себе представил. Поймав мой взгляд, устремленный в низ ее живота, она плотнее запахнула халат, а я, поймав это движение ее округлых, с яркими ногтями пальцев, с горечью ощутил, что права мои на нее кончились, перейдя к другому мужчине. Мне захотелось вернуть их.
Сильно покраснев, я произнес:
– Я приехал спросить, не можем ли мы опять быть вместе.
– Нет, не думаю, что сейчас это возможно.
– Я слышал, ты здесь с Талаверой. Это так?
– Разве это имеет к тебе какое-то отношение?
Я воспринял эти слова как положительный ответ, и они пронзили меня болью.
Я сказал:
– Допустим, что отношения ко мне это не имеет, но зачем он тебе понадобился? Как только я изменил тебе, ты изменила мне. Значит, ты не лучше меня. Ты держала его про запас.
– Наверно, ты явился сюда только потому, что услышал о нем.
– Нет, я приехал просить тебя дать мне шанс. А Талавера мне, в общем, безразличен.
– Неужели? – воскликнула она. На ее лице даже мелькнула улыбка, словно она на секунду задумалась.
– Я мог бы вычеркнуть его из памяти, если бы ты приняла меня.
– И всегда припоминал бы мне его при каждой ссоре.
– Нет, этого не будет.
– Я знаю, ты боишься, что он вот-вот войдет и завяжется драка. Но не волнуйся, его здесь нет.
– Значит, вообще он здесь?
Она не ответила. Может, отослала его куда-нибудь? Не исключено. Но по крайней мере кончилось это беспокойство пополам с надеждой. Конечно же, я боялся, но и надеялся, что смогу убить его. Ведь я это пробовал. Я уже убивал мысленно. И рисовал картину, как он пырнет меня ножом.
Она сказала:
– Ты не можешь меня любить, думая, что я с другим. Тебе, наверно, хочется, чтобы он сверзнулся в пропасть в десять тысяч футов глубиной, а себя представляешь возле гроба на моих похоронах.
Я молчал и думал, как странно выглядит она в этом захудалом номере латиноамериканской гостиницы, среди тропического зноя и солнечных лучей, пробивающихся сквозь щели ставен, в городе, где царит запустение, в городе с покореженными прутьями оград и стенами, оплетенными кроваво-красными бугенвиллеями с пунцовыми, словно в лихорадке, цветами, пронзительно-зелеными листьями винограда и горами, глядящими исподлобья, разверзшими толстые губы не то в пении, не то в молитве. А здесь, в номере, тоже беспорядок и нагромождение вещей, дорогих и бросовых вперемешку, купленных случайно, потому что попалось под руку, – в общей куче скомканные салфетки «Клинекс», шелковое белье, платья, фотоаппараты, косметика. Она все делала быстро, порывисто, в полной уверенности, что поступает правильно. Моим словам она, по-видимому, не поверила. Не поверила потому, что не прочувствовала их, а не прочувствовала – из-за порванной связи.
– Тебе необязательно решать прямо сейчас, Тея.
– Да, конечно… Наверно. Может быть, потом, попозже, я что-то почувствую к тебе, хотя не думаю. Сейчас ты мне ни к чему. Особенно если вспомнить, как ты относишься к людям. Тогда прямо зла на тебя не хватает и хочется, чтобы ты умер.
– А я все еще люблю тебя, Тея, – сказал я. И наверно, вид мой это подтверждал, потому что меня сотрясала дрожь. Но она ничего не ответила. – Неужели ты не хочешь, чтобы опять все было как прежде? Мне кажется, на этот раз у меня получится.
– Почему ты так думаешь?
– Наверно, мой случай не единственный. Множество людей попадают в мою ситуацию. Должен же быть путь для исправления ошибок.
– Должен? – вскричала она. – Ну, это ты так думаешь.
– Конечно, должен. Иначе откуда бы взяться надежде? И как знать, куда идти и чего хотеть? Вот ты знаешь?
– Каких доказательств ты ищешь во мне и в том, что я знаю или не знаю? – понизила она голос. – Я много ошибалась, гораздо больше, чем мне бы хотелось с тобой обсуждать. – И она сменила тему: – Хасинто сообщил мне о змеях. Попадись ты мне тогда, тебе бы не поздоровилось.
Но я почувствовал, что эта моя месть была ей даже симпатична. Мне показалось, будто на губах у нее при этих словах мелькнула одобрительная улыбка. Но обнадеживаться не стоило, поскольку улыбка и задумчивость, упрямство и желание оскорбить и причинить боль сменяли друг друга на этом бледном, нервном и расстроенном лице с необычайной скоростью, и я понимал, что разнородные чувства ко мне ей не удается собрать воедино. Ждать ответа было нечего. Даже в будущем. Связь порвалась.
В аквариуме без воды сидело и пыхтело на соломенной petate[194], топырясь чешуей и зелеными, словно маринованный огурчик, пупырышками, какое-то существо с серыми кожистыми сережками и слабыми коготками. Оно тяжело дышало, раздувая брюхо.
– Ты собираешь новую коллекцию, – заметил я.
– Вчера его поймала. Пока что это самый интересный экземпляр. Но здесь я не останусь. Поеду в Акапулько, оттуда самолетом на Вера-Крус, а затем на Юкатан. Собираюсь посмотреть там на редких фламинго, которые прилетают из Флориды.
– Можно и мне с тобой?
– Нет.
