Я возвращаюсь к предмету, занимавшему меня в наибольшей степени, когда я садился за эту главу-отступление. К тому особенному восторгу, который мы испытываем, созерцая и слушая птиц, особенно больших, особенно когда их много и они в стаях. Птица уже сама по себе – произведение искусства, в этом отношении превосходящая все прочие формы жизни и потому, как мы уже увидели, возведенная искусством в символы всего наивысшего в духовном мире. И если таков наш восторг от созерцания птицы в единственном числе – каковым он должен быть от созерцания целого птичьего сообщества! Возьмем упомянутого выше дикого серого гуся – крупную элегантную птицу, – когда он, к радости наблюдателя, летит или монументально стоит с поднятой головой посреди широкой плоской равнины или марша. Радость бесконечно возрастает, когда я вижу стаю гусей в одну, две или даже три тысячи птиц, как здесь, на восточном побережье, где я пишу эти строки. Вот гуси возникают вдалеке и летят в мою сторону: поначалу просто черная линия – колеблющаяся, распадающаяся и строящаяся заново; затем облако, набухающее и меняющее форму по мере приближения и вдруг расщепляющееся на сонм больших ширококрылых птиц, то черных на фоне бледного бескрайнего неба, то на солнце сверкающих белым. Но еще до того как их увидеть – я их слышу: сперва далекий слабый гул, нарастающий и меняющийся с каждым взмахом крыльев, – и вот уже великолепный шум из множества пронзительных и глубоких звуков, будто в облаках, создавая оркестровый эффект, играет целый ансамбль струнных и духовых инструментов.
Как объяснить восторг, охватывающий меня при виде этого зрелища, своей силой затмевающий все иные восторги и дарящий мне заряд радости на много дней вперед? Очевидно, что не просто усиленным, удвоенным или во сто крат умноженным удовольствием от созерцания одной птицы. То не просто знакомое старое чувство, возведенное в степень, здесь появляется что-то, выводящее чувство на новый уровень. Представьте милый вашему глазу пейзаж, но вот вы поднялись на гору и осматриваете те же виды с более высокой точки, и вас охватывает совершенно новое чувство – разбежавшийся горизонт высвобождает бескрайность, величие, не ведомое настроенному на земные плоскости взгляду. Вашим органом чувства становится возвышенность. То же самое происходит, когда вы видите и слышите стаи и скопления больших птиц – это внезапное высвобождение дикой жизни в ее самых благородных проявлениях: ликующей свободе, мощи и величии.
Сильней ли, приглушенней ли это чувство звучит в нас везде, где массово гнездятся наши большие птицы, а особенно на побережьях Йоркшира и Нортумберленда, Оркнейских и Шетландских островах, Басс-Роке и на «самом одиноком острове Килда»[10]. Те, кто хоть раз его испытал, ставят его превыше всех прочих восторгов нашего чудесного мира и страстно жаждут его повторения. Именно за ним, а не чтобы изучить или пофотографировать птиц, как многие их них утверждают, они ежегодно съезжаются тысячами в птичьи уголки, а те, кто имеет возможность, отправляются искать становища больших птиц за границей.
Это чувство невозможно выразить словами, оно – драгоценное воспоминание, тайна, навсегда осветившая сердце радостью. Те, кто его не познал – кто не имел возможности его для себя открыть, – не могут его даже представить. Какое чудачество, – думают они, – оставить блага цивилизации ради долгих изнурительных дней в пустынной скуке; сгорать на солнце, кормить москитов, барахтаться в малярийных болотах – и это не ради захватывающей охоты (тогда всё было бы понятно!), но ради птичьего базара или скопища больших птиц в местах гнездования. Но те, кому это чувство известно, легко перенесут подобные и еще худшие тяготы, во имя той восхитительной благости, которой созерцание птиц наполнит их сердца. За ней, а не за стопкой фотографий и пачкой дневников, они и выходят из дома.