История мудрого дикого гусака – его готовность приспособиться к абсолютно новому образу жизни и умение оценить обстоятельства: ночную опасность и необходимость кому-нибудь стать во главе разномастного сборища птиц, разучившегося летать и от постоянного надзора потерявшего чувство самосохранения, то, что он взял ситуацию в свои крылья и в конце концов возглавил эту стаю, – может показаться совсем уж удивительной, но в ней нет ничего, что противоречило бы поведению домашних птиц. Истории о старом властном гусаке, который правит птичьим населением целой фермы, иногда тираня его, можно услышать сплошь и рядом. Сам я не раз наблюдал или с чьих-то слов слышал о затяжной чрезвычайно ожесточенной вражде между деспотичным гусаком и каким-нибудь членом пернатого сообщества – индюком, селезнем мускусной утки или фазаном, – не желавшим ходить под деспотом. Но мне было особенно приятно услышать эту норвежскую гусиную историю из уст представителя класса охотников и вдохновенных стрелков по птицам, в чьей среде вообще не принято думать о психологии существ, которых они с таким удовольствием преследуют и уничтожают.
Подобные истории, когда птицы берут на себя лидерство и ответственность за безопасность своих сородичей, я слышал и о других видах. Например, об относящемся к трубачам южноамериканском
Американский натуралист доктор Расби, лет двадцать назад побывавший в той части Боливии, где трубачей заведено держать в качестве домашних питомцев, утверждает, что испанские поселенцы души в них не чают за дружелюбный нрав и настоящее участие в жизни семьи. Рано утром трубач заходит в комнату к спящему и будит его танцем, кланяясь и припадая к самому полу крыльями и хвостом, до тех пор пока его присутствие не будет замечено и его не окликнут по имени, тогда он перемещается в следующую спальню, где повторяет церемонию и так далее, пока не разбудит весь дом танцевальным «Добрым утром». Затем, когда все встанут, он выберет себе члена семьи, к которому сегодня питает особенную привязанность, и будет ходить за ним целый день. Трубач любит всех обитателей дома, включая забредших незнакомцев, но особенно предан одному или двоим.
Важно понимать, что описанный благородный нрав трубача и все его чудесные повадки не являются следствием общения с людьми, а были перенесены из леса, где они служат средством общения трубача с сородичами и, возможно, с птицами других видов, живущих с трубачами в выгодном соседстве. Во всяком случае, мне приходилось слышать истории о том, как в загородных домах Венесуэлы или Бразилии, где свободно содержались домашние и всяческие дикие птицы, трубач по собственной инициативе становился пернатой нянькой: дежурил у кормушек, стоял на часах, оповещал о приближающейся опасности, загонял на ночлег.
Если мой читатель не из тех, для кого птицы – только способ удовлетворения мужской жажды разрушения или материал для украшения возлюбленной, чья прелестная душа возжелала внешнего выражения в виде прелестной шляпки, – я надеюсь, что он не счел мои истории про мудрого серого гуся на сером севере и прекраснодушного трубача на жарком юге диковинными баснями, потому что история, которую я хочу рассказать ему на десерт, еще диковинней.
То, что самцы определенных видов принимают деятельное участие в насиживании яиц, а также контролируют самок, чтобы те не задерживались и поскорее возвращались к своим наседкиным обязанностям, – в природе обычное дело. Чтобы убедиться, достаточно взглянуть на простого стрижа. Но видел ли кто-нибудь когда-нибудь, чтобы птица, как правило самец, становилась своего рода наставником для определенного количества самочек в отсутствие их партнеров? А ведь именно это однажды мне повезло наблюдать, но спроси я хоть дюжину, хоть полсотни натуралистов, о каком виде пойдет речь, держу пари, они все ошибутся, ибо речь пойдет о птице, которую испанцы любовно называют «горной бабочкой», – о крохотной, как взаправдашний мотылек, хрупкой, почти игрушечной, береговушке.