Современный орнитолог – представитель многочисленного племени с существенными внутриплеменными различиями в том, что касается вкусов, привычек, амбиций и, главное, толщины бумажников. Кое-кто из нас может позволить себе роскошь провести всю жизнь в погоне за пернатыми редкостями: исчезающими видами, эндемиками, либо же скрытными и осторожными птицами, которых увидеть – уже праздник. Стратегия прекрасна, спору нет, вот только мало у кого имеется возможность брать отпуск длиною в год, колесить по белу свету, проводить целые месяцы в поисках и изучении повадок какой-нибудь птички в ее естественной сосновой среде в Росимурчусе либо под аналогичным «густым пологом тени»[20] у скалистых стен берега Коннемары, на болотистых верещатниках или маршах Оркнеев или Шетландов, или на уже помянутом «самом одиноком острове Килда». Такой образ жизни требует молодости (во всяком случае, физической выносливости) и достаточного количества денег, чтобы долгое время не работать (хотя некоторые умудряются существовать, снабжая трофеями своих многочисленных друзей – перекупщиков и коллекционеров). Учитывая редкость подобного стечения обстоятельств, мы получаем небольшой кружок вечнопраздного кочевья, которое при близком рассмотрении своей болезненной страстностью оказывается сродни любителям охоты на лис, гольфа, рыбалки, крикета, автогонок и прочим кружкам по интересам на свежем воздухе.
Ваша воля называть этих людей спортсменами, орнитологами или попросту любителями птиц, а я всегда завидовал их восхитительной свободе и мечтал оказаться в их счастливой шкуре. Они напоминают мне любителя антропологии, чей интерес к науке сводится к переездам из страны в страну и рассматриванию мелькающего перед ним калейдоскопа рас да к вылазкам в медвежьи уголки, жители которых, благодаря столетиям изолированности, сохранили внешние и моральные черты своих прародителей. Вот бы и мне так с птицами,– всю жизнь думал я,– умчать вслед за падучею звездой[21], путешествовать и познавать, покуда не стану притчей во языцех – вечным бродягой с неутолимым сердцем. Увы, я не мог себе этого позволить. Перед необремененными я всегда был обыкновенным земноногим человеком, тогда как они – облегченные телом и умом, освоившие воздух – были птицами, гоняющимися за птицами.
Но и в моем положении есть кое-какие плюсы. Те самые ограничения, которые сковывают нас, в определенном свете предстают даже преимуществами. Редкая удача свидания с птицей, о которой так давно мечтал, сличение ее с нарисованным в уме портретом и портретами ее ближайших родственников и, на десерт, включение реального портрета в галерею птиц, развешанную в моем сознании, – в мой храм, в мою главную любовь, – дарят мне чувство радости, вероятно, куда более острое, чем может испытать человек, ничем не скованный. В моем маленьком триумфе я подобен бедному книголюбу, которому иногда, каким-то чудом, удается заполучить вожделенный томик. Листать его, читать его, боже, какое счастье, и что об этом счастье может знать богач с его многотомной библиотекой? Конечно, бедный книголюб мечтает об ином порядке вещей: ему хочется больше досуга и денег для книжной охоты; ему не помешает наследство от какого-нибудь помершего дядюшки, которое развяжет ему руки на книжном рынке, и тогда он купит такое, о чем раньше не мог и мечтать. Подобно ему, и я год за годом мечтаю о дальних путешествиях за горы и моря, чтобы наконец-то повстречать диковинные виды в их природной среде обитания. Так мечтал я и прошлой зимой (зачем я это говорю, если мечтаю всегда?), но пришло лето, а вместе с ним и традиционный конец моим мечтаниям – путешествие за горы и моря было отложено до следующего лета, вместо этого я отправился за реки и холмы в Пик-Дистрикт, чтобы провести несколько недель гнездового периода с полдюжиной видов птиц, достаточно банальных для большинства орнитологов, но всё же не встречающихся, по крайней мере вместе, ближе к Лондону, нежели Дербиширские холмы.