Это он посоветовал мне остановиться на Акс-Эдже, где обитают все интересующие меня пернатые и где после первой вылазки на пустошь у меня сложилось впечатление, что местная птичья фауна на пять шестых состоит либо из кукушек, либо из луговых коньков. Для кукушек с пустоши любимым местом посиделок и утренних встреч служило несколько кособоких от ветра буков, каким-то чудом закрепившихся возле приютившей меня каменной хижины с низко нахлобученной крышей. Начиная с полчетвертого утра громкое и настойчивое «ку-ку» множества кукушек стучалось в мой сон с ветвей и крыши, будто они собирались специально, чтобы меня разбудить. И целый день, мельтеша крыльями, они сновали туда-сюда над пустошью, медленно и бесцельно, словно вычихавшиеся ястребы. И то и дело за пролетающей кукушкой взлетал и ненадолго увязывался луговой конек, казалось, просто в качестве эскорта – во всяком случае, без той злобы, которые питают к кукушкам многие мелкие птицы, вплоть до миниатюрного чекана, известного кукушконенавистника. На самом деле то был эскорт любви. Ведь луговой конек – крылатая вариация на тему человека, обыкновенно женского пола, которого мы за слишком доброе сердце называем «дурехой», той самой, вскормившей сыночка-мордоворота, ненасытного проглота, ни разу не подумавшего, что его мать, может быть, голодает, и который, когда ему вздумалось, сорвался и полетел в мир, ни разу не обернулся на материнское гнездо, где тоскует и ждет свое дитятко несчастная покинутая дуреха. Такова верность лугового конька: и год, и два спустя мать помнит своего большого ненасытного сына, которого она высидела своим маленьким тельцем и вскормила, и который давным-давно улетел бог весть куда. Она видит его в каждой пролетающей кукушке и устремляется за ним, чтобы рассказать, как она его любит и гордится тем, каким он стал большим, какой громкий у него голос и какие красивые перья.
И кто, зная всё это, видя, как она пробирается между травы и вереска на розовых точеных ножках, как смотрит в ответ большими черными глазами, полными робкого любопытства, как, подобно тонкому колокольчику, поднятому на крыло, взмывает над вересковой пустошью выше и выше, а затем, рассыпая звон, медленно опускается на землю, кто, скажите, не полюбит лугового конька – эту маленькую пернатую дуреху?
Рассказывая о брачных привычках, дружбе и крайне односторонних отношениях между этими двумя видами, мистер Солт уверил меня, что за все пятьдесят пять лет его наблюдений за птицами он находил кукушечьи яйца исключительно в гнездах луговых коньков. Не видел он, и чтобы кукушонка воспитывал кто-нибудь из видов, которых принято называть в качестве возможных приемных родителей: пеночка, трясогузка, мухоловка, малиновка, горихвостка, завирушка или крапивник. Более того, общаясь по этому поводу с некоторыми из местных, он также нашел подтверждение своим данным. Его вывод: луговой конек – единственная простофиля, которая дает обдурить себя кукушке, а книги врут. Книги, конечно, не врут, но я допускаю, что конкретно для этого края его наблюдения верны. В таком случае, это может объясняться тем, что на длительной временной дистанции паразитизм большинства кукушек на луговых коньках вытеснил инстинкты паразитизма на завирушках, трясогузках и прочих, хотя время от времени кукушечьи яйца, несомненно, попадают и в гнезда оных.
Из всего разнообразия кратких вокализаций, издаваемых птицами вересковых пустошей и прочих пустынных мест, я несомненно бы выбрал воздушный колокольчик конька, если бы не существовало трелей лугового чекана. Мало кто может их распознать, а они звучат по всей стране с апреля по июль повсюду, где селится чекан. Главная проблема – соотнести конкретный звук с конкретной птицей. Луговой чекан – очень робкий певец с неприметной окраской и, как правило, умолкает с приближением человека. Вот так и получается, что люди, слыша вдалеке волшебные трели, понятия не имеют, чьи они; но если вдруг с пустоши или выгона, луга или полянки, заросшей дроком и ежевичником, вас окропит чеканная переливчатая песня – бесцветная росинка, дождинка в кристальном ливне птичьего хора, однако единственная, способная преломить лучи и засиять волшебной радугой, – можете не сомневаться, что это луговой чекан. Едва уловимый, далекий звук, но столь чистый и сладостный, исполненный такой нежности, что невольно замираешь и, не дыша, ждешь его повторения, а не дождавшись, думаешь: неужели померещилось?