Итак, я покинул маленькую гемпширскую деревушку, достигнув цели и разбогатев сразу на три ценных впечатления: первым (и чистого золота) были мои хозяева; вторым (по убыванию благородства) – крохотные пернатые феи в певческом ударе; третьим – пятерка то ли белых то ли кремовых коров, неизменно шествовавших пустошью на дальний ее конец, где у них было дневное пастбище, под началом молодой пастушки, жившей в маленьком фермерском домике у самого края пустоши. Каждый день коровы появлялись из-за плотного зеленого занавеса деревьев и кустарников, закрывавших участок, и медленно брели вразнобой по широкой бурой пустоши, а следом шла их пастушка – всегда одна и та же, молодая женщина, высокая и стройная, с непокрытой головой, в легком бело-сером платье почти коровьей белизны. Издалека, в подернутом влагой, трепетном свете лучей восходящего солнца, они представляли собой прекрасное, удивительное зрелище. Их очертания зыбились, и было в них что-то, что придавало им ощущение тайны, словно у меня на глазах разворачивалась мистерия из туманной античности – времени, когда нас пасли боги, а мы посвящали богам белых коров.
Разбогатев глазами и ушами сразу на три удивительные ценности, я был готов снова двигаться на запад, надеясь успеть за волной свежей зелени и цветения, пока она еще не прошла. Приближалась середина июня, и, поспешив, я мог успеть обнаружить пару пернатых редкостей и услышать новую для себя песенку, до того как ляжет тишина. Обыкновенная иволга и дроковая славка – это, конечно, хорошо, но они составляли лишь треть из намеченных мною видов.
В Йовиле я пробыл несколько дней, имея на то две причины.
Одно из величайших наслаждений, которое только может испытать путник, – добравшись на исходе дня в незнакомый городок или место, где давно не бывал, неожиданно вспомнить, что именно сюда, в этот самый городок, в этот самый округ, пару лет назад перебрались жить твои старинные друзья. Те, чьих родных лиц тебе так не хватало в месте вашего общего прошлого, те, кого вспоминаешь так часто и любишь так сильно, словно нет никакого расстояния. Как здорово свалиться к ним на головы и, как в старые добрые времена, посидеть за обедом, вспоминая те самые старые добрые времена и ваш старый добрый городишко со всеми его жителями – от первого сквайра до деревенского дурачка.
Едва ли нужно уточнять, что наши потерянные и снова обретенные друзья – не какие-то важные особы с личной автомашиной, но обыкновенные люди, на протяжении многих поколений ведущие скромную жизнь и пустившие крепкие корни в ту землю, которой не чуждаются их руки. Такие люди сразу различают забредших к ним гостей из большого мира, и их гостеприимство – одна из сладчайших благодатей, дарованных человеку.
Таковой была первая причина. Мои друзья жили в пригородном домике, они не изменились ни внешне, ни внутренне, и я чувствовал себя одним из них, одной с ними крови – блудный сын, изредка залетная к ним птица, пусть так, – но оттого не менее любимый.
Второй причиной моей задержки была усадьба Монтакьют-Хаус с парком, которые я не удостоил вниманием в предыдущие визиты. По парку – весьма перспективному, поскольку то, что раньше было парком, без человеческого ухода превратилось в настоящий лес – я ходил несколько часов, но не обнаружил никакой пернатой редкости ни в нем, ни в его окрестностях.
Что до известной усадьбы, то я на дух не переношу хэмхилский камень, из которого она построена. Но раз уж другие так рьяно его любят, мне, пожалуй, придется объяснить свою нетерпимость к нашему знаменитому желтому камню. Я люблю желтый цвет наравне со всеми природными цветами, но как цвет интерьеров он мне неприятен. Так что, полагаю, дело в этом. Взять, к примеру, Шерборнское аббатство – один из наших наиболее выдающихся памятников церковной архитектуры, чья скульптурная группа крыши богатством не имеет себе равных среди всех английских церквей и соборов. Но я его терпеть не могу – своим желтым цветом оно вызывает во мне приступ головной боли и вгоняет в глубочайшую хандру. Час пробыв внутри, я чувствую, что до мозга костей пропитался желтым, и что сами кости мои окрасились в желтое, и что если я внезапно умру на какой-нибудь из ближайших дроковых пустошей и пролежу там ненайденным несколько лет, то обнаружившим мои останки будет непросто поверить, что это кости человека, а не скелет, затейливо вырезанный из хэмхилского камня. И эти то ли ощущения, то ли воспоминания, то ли память о воспоминаниях, живущие даже после того, как картинка улетучилась, тяжелым неодобрением поднимаются во мне всякий раз, когда я вижу здание из этого желтого материала. Не обошлось без них и в те несколько часов, что я провел в парке, где практически из любой точки виден особняк; а иначе, кто знает, возможно, что и я присоединился бы к хору большинства, твердящему, что желтый цвет камня идеально подходит этому зданию, замечательно гармонируя с прилегающими парковыми ландшафтами, зеленью полянок, благородными вековыми деревьями, чьи кроны купаются в ярком солнце, и огромным голубым небом.