В свой первый вечер в городке я отправился в недалекий лес, где на крутом берегу речушки под названием Йео с полчаса слушал соловья, обнаружившегося в этой местности в единственном числе. На следующий день моим соседом по чаю за гостиничным столиком оказался коммивояжер, чья внешность и манера говорить меня заинтриговали. Это был высокий, костистый, грубоватого вида молодой человек с впалыми щеками на загорелом лице. Всё это, вместе с костюмом грубого покроя и сапогами на толстой подошве, делало его больше похожим на простого крестьянина, чем на «комми», которые, как правило, имеют городской, с иголочки, вид. Поколебавшись, я спросил: не с севера ли он? А как же, оттуда, из промышленного города в Йоркшире. В последние два-три года ему часто приходится бывать в Западной Англии, и вот впервые решил заехать в Йовил. С работой и делами он покончил еще в первой половине дня, и теперь может ехать дальше, хоть в Бристоль, хоть в Эксетер, но он хочет остаться здесь еще на одну ночь, чтобы послушать соловья. Он никогда не слышал, как поет соловей, и не вернется к себе на север, пока не послушает – он ведь так давно об этом мечтал.
О, как удивительны стремления души и сколь велико чувство прекрасного, живущее в этих суровых северных парнях, особенно из Йоркшира и Ланкашира! Помню, как не таким уж и давним воскресным утром, стоя на лужайке подле громады собора в Солсбери и наблюдая за жизнью местных голубей и галок, я краем глаза заметил молодого рабочего с женой и ребенком, сидящих на траве под вязом. Их позы и корзина для ланча рядом свидетельствовали о том, что у них сегодня выходной. Долго ли, коротко ли, молодой человек встал и направился ко мне, не отрывавшему взгляда от птиц, кружащих вокруг шпиля. Он представился, и я узнал, что он работает лудильщиком цинка на заводе в Шеффилде и что его командировали на юг, в Тидворт, возводить цинковые и железные постройки для нужд армии. Собор в Солсбери и хоровое пение так восхитили его, что он решил проводить здесь все свои воскресенья и все свободные дни, которые будет получаться выкроить. Сам он был человеком музыкальным и в своем городе посещал какой-то музыкальный кружок. Когда он говорил о своей любви к музыке, у него загорались глаза, между прочим во всё время разговора неотрывно следившие за галками. Птицы нарезали круги, поднимались всё выше и выше и, вознесшись над крестом, с огромной высоты пикировали вниз, словно притянутые громадиной собора и самой землей. И вот, после одного из таких пике, он простер руки к небу и, не помня себя, воскликнул: «Эх, уметь бы так летать!»
И вот как в тебе, – думал я, – сыне отвратительного, черного от сажи города с железной пылью вместо воздуха; в рабочем, плавящем мерзость, чтобы произвести из нее другую мерзость, – как в тебе умещается поэзии, романтики и восторга перед красотой больше, чем в любом жителе этого зеленого, благодатного, цветущего графства?
Как странно, что этот вопрос не приходит на ум всем тем, у кого есть друзья и с севера и с юга. И насколько более удивителен тот факт, что практически все образцы нашей высокой поэзии созданы южанами – англичанами из нижней половины Англии! При этом очевидно, что чувство прекрасного гораздо лучше и полнее развито в жителях севера, и остается только гадать, почему из этой, казалось бы, самой подходящей почвы не растут божественные стихи.
Но вернемся к нашему коммивояжеру. Я объяснил ему, где искать соловья, и, снова повстречав его уже ближе к ночи, спросил, как его успехи. Он ответил, что соловей нашелся, но не оправдал его ожиданий: постояв-послушав песенку, он пришел к выводу, что хоть та и симпатичная, этому соловью чего-то не хватает и что другие соловьи наверняка поют лучше. Чтобы не расстраивать его, я сказал, что он совершенно прав и что йовилский соловей – певец так себе.