Но вот водопой окончен, столпотворение рассеялось, больше никто не дерется; даже овцы, которые добираются до воды последними, уже утолили жажду и исчезли в мареве степи; и тогда к лужам, оставшимся по краям длинных деревянных поилок, слетаются целые тучи мелких птиц. Кого здесь только нет: крошечные хохлатые овсянки; сверкающие фиолетовым коровьи трупиалы; всех возможных мастей всякие разные прочие трупиалы, эти «скворцы Нового Света»; тиранновые мухоловки, словно из детской раскраски: оливково-зеленые, желтые, каштановые, черные, белые, и проч., и проч.; а еще голуби и целые компании всевозможных вьюрковых. И, главное, мои любимцы-щеглы, перелетающие группками с места на место под непрестанный пронзительный аккомпанемент требовательного крика голодного молодняка.
И каков контраст между двумя толпами посетителей водопоя: той – толкающейся, дерущейся, рычащей, звериной, и этой – изящной, пестрой, пернатой! И какая радость для мальчишеских глаз в этой последней из них! Мои ровесники, окончив помогать на водопое, уже давно разбежались по домам и тенистым деревьям, а я всё стоял под палящим солнцем, не знаю, как долго, горя страстным, таким страстным, что больше похожим на боль, желанием, увидеть птиц ближе, поднести их к глазам и рассмотреть, как рассматривают сорванный цветок. Бинокля у меня не было, я не подозревал даже о его существовании, а значит, моя неутолимая страсть однажды должна была преобразоваться в решение завладеть всем золотом их перьев: поймать щеглов и щеголять ими. Сделать это было проще простого. Накрыв одну из луж каким-то старым ящиком (коробкой или шкатулкой), я приподнял створку и подпер ее палочкой, к которой привязал длинную веревку. Устроившись в засаде с другим концом веревки в кулаке, я стал ждать, пропуская птиц менее интересных видов, которые, глотнув с полдюжины раз, быстро улетали. Но вот под коробку впорхнула стайка щеглов, я дернул за веревочку, и дверца захлопнулась. Дома я выпустил пленников в большую клетку, поставил в саду под дерево и сел любоваться. Теперь я мог рассматривать своих щеглов, как цветы. Я пожинал плоды своей изобретательности и был на седьмом небе от счастья, но счастье оказалось коротким – скоро мне стало не по себе от бессмысленных отчаянных попыток моих крохотных узников выбраться на волю, словно их ужас и страдания передались и мне. Я неспроста употребил слово «бессмысленных» – я вовсе не собирался удерживать щеглов в заточении, полагая детским умом, что мои пленники вполне могут расслабиться и спокойно посидеть в клетке несколько часов, пока я буду их рассматривать. Но поскольку они не желали расслабиться, а вместо этого бились о прутья и отчаянно кричали, я открыл клетку и выпустил их на волю.
Оборачиваясь назад и думая об этом эпизоде, сегодня я вполне осознаю свою бесчеловечность. Но позвольте оправдаться: я был маленьким мальчиком, а маленьким мальчикам с плохо развитым абстрактным мышлением можно простить многое. Они не ведают, что творят, их пытливому обезьяньему любопытству интересно всё на свете, особенно если это всё – живое. Но они еще не умеют любить. Вот и выходит, что птица в клетке для них гораздо ценнее многих птиц на ветке, и, к сожалению, чтобы перерасти такое отношение, некоторым не хватает целой жизни. Любовь, привязанность, доброта к животным – как часто эти слова (со всем длинным рядом синонимов) слетают с наших уст, а громче всего с уст любителей держать жаворонков и коноплянок, чижей и щеглов за прутьями клетки. Но что же это за странные «любовь» и «доброта», которые сковывают свободу и чудесную способность летать? Так «птицелюб» из лондонского Ист-Энда прижигает раскаленной иглой глаза зяблику, чтобы затем до самого конца кромешных дней лелеять его, а после безутешно горевать над крохотным тельцем. «Думаешь, я баба, да? Посмотрел бы я на тебя: ты такой просыпаешься как обычно, подходишь к клетке пожелать птичке доброго утра и дать ей чего поклевать, а бедный Зябка лежит на полу, уже холодный. Тут, брат, слеза кого хочешь прошибет».
Тоже в своем роде любовь, кто спорит…
Ту «преданность», которую истендец питает к зяблику, основное большинство наших сограждан с удовольствием направило бы на щегла, не споткнись они о его цену и редкость, вот и приходится держать в клетках коноплянок да жаворонков. «Преданность» эта, как писалось выше, поставила щегла в Британии на грань вымирания и привела к тому, что теперь мы импортируем этих птиц из Испании. Но песенка будет недолгой – шансов противостоять двойному вылову, учитывая соизмеримую нашей любовь испанцев к щеглам (за прутьями клетки), у птицы нет.