Но вернемся от теории к частностям, в частности, к предмету нашей главы. В присутствии человека даже самые крохотные виды птиц чувствуют и ведут себя совершенно по-разному. Некоторые из них удивительно и необъяснимо робки и прямо-таки не находят себе места, пока мы не скроемся из их поля зрения и слуха. Примером полярной терпимости к присутствию человека могут послужить черноголовый чекан и желтоголовый королек. Самец первого, воплощенная встревоженность, будет следить за каждым вашим шагом, забыв о любовных играх, строительстве гнезда и даже о том, что он певчая птица; для второго же мы всё равно что какая-нибудь скала или дерево. Я с облегчением обнаружил, что болотная камышовка в этом отношении гораздо больше напоминает королька. Словно рядом не было никакого меня, добывалась пища, любились любови, вились гнезда, летели перья кровной вражды, самец, осмелившийся вторгнуться в чужой доминион, получал хорошую взбучку, и, самое главное, над всем этим лились прекрасные песни. Я придумал себе изысканное развлечение – определив территорию какой-нибудь одной пары, вторгнуться на нее и застыть ровно посередине этой святой земли. Почти сразу же ко мне подлетал самец – он уже определил меня как большое животное со способностью двигаться и в первую минуту проявлял некоторое беспокойство, очевидно тревожась за безопасность своего гнезда. Но скоро его порхающий умишко успокаивался, тревога проходила, и к нему возвращались его легкость, беспечность и музыкальное настроение, перемежаемые обычными взрывами гнева или приступами других чувств. Благодаря такой тактике мне удавалось послушать некоторых певцов буквально с двенадцати ярдов – они могли безостановочно петь от нескольких минут до (если посчастливится) получаса. От такого близкого соседства песенки выходили громче, чем с обычных тридцати-сорока ярдов, при этом совершенно не теряя в мелодичности. И уж с совсем близкого расстояния мне удалось послушать болотную камышовку благодаря злоключению. Я шел вдоль плетня, ограждавшего лозовую плантацию, по широкому дну старой высохшей канавы, как вдруг мой путь преградила не то ложбинка, не то глубокая лужа, полная грязи и мутной воды. Чтобы сэкономить время и не пускаться в обход, я ухватился за ветку лозы и по плану должен был элегантно перемахнуть на другую сторону, но что-то пошло не так, и я ухнул в самую жижу. Как мог стряхнув с себя зловонные доспехи, я вернулся на лозовую плантацию к пруду, чьей глубокой чистой воде надлежало отмыть мой твидовый костюм с ботинками. Час провозившись со стиркой, я разложил их сушиться на солнце. По моим расчетам сохнуть им предстояло пять или шесть часов, а поскольку в нижнем белье, к счастью, сухом, ни слоняться по округе, ни заявиться в город на обед или даже на чашку чая я, к несчастью, не мог, то решил провести остаток дня лежа у одного из любимейших музыкальных кустов болотных камышовок. Устроив себе чудесный лежак из сухих стеблей осоки на солнечном пятачке в двух ярдах от музыкального куста, я принялся ждать, и вскорости был вознагражден появлением самца камышовки. Полетав вокруг моего лежака, он запрыгал со стебля на стебель, перемежая музыкальные фразы криками негодования. Проделав этот маневр несколько раз и видя, что у него ничего не выходит, он, вероятно, смирился с моим присутствием и перелетел на свой лозовый куст, где запел уже без оглядки на меня, в полную силу и протяженность. Он пел всего в двух ярдах над моей головой, и я думал, что в жизни не встречал лучшего пернатого певца и что провалиться в лужу с грязной жижей было большой удачей.