Мне вспомнилось чудесное маленькое стихотворение про щегла в клетке под названием «El Colorín de Filis» пера моего любимого Мелендеса[34]– испанского поэта XVIII века. Думаю, что каждый, открывший для себя это стихотворение или другие подобные ему по качеству образцы испанской поэзии, откроет и то, что чувство восхищения и умиления птицами в этой пиренейской литературе часто выражено лучше и прекраснее, чем в нашей. Причем речь идет не только о старых (естественно, непревзойденных) строфах, но ио новых, читая которые порой удивленно восклицаешь: «Как жаль, что эти стихотворения (эти строки) не перевел никто из наших хороших поэтов!» Как такое может быть, спросите вы, чтобы испанцы – с не улегшимися в их крови древними варварскими временами, а сегодня всё больше убивающие малых птиц ради наживы по примеру соседей-французов,– могли сравняться с нами и даже превзойти нас в любви к низшим существам? Полагаю, дело здесь в языке – в лучшей фактуре испанского для выражения нежности подобного рода. По-испански стихотворение как будто струится, его музыка более естественная, менее монотонная и механистическая; оно малоотличимо от прозы или разговорной речи, так что читателю не видно лесов художественной работы. Это кажущееся отсутствие художественности делает чувства более подлинными, будто они исходят из самого сердца. Всё сказанное справедливо и для маленького стихотворения про щегла, осмелюсь сказать, непереводимого, во всяком случае, в переводе теряющего всю свою атмосферу, так как нежность, высказанная в рифму по-английски, как бы изящно и красиво ни звучала, во многом лишена той искренности, которой дышит оригинал. Да простится мне дерзость, но это не удалось даже Суинберну[35], вознесшему английский поэтический язык до небывалой музыкальности. Музыка некоторых его особенно великолепных строк очаровывает нас настолько, что, кажется, поэт достигает эффекта не хитроумной расстановкой слов, но магической силой, заставляющей эти слова звучать совершенно неожиданно и по-новому, как никогда и ни у кого. Но при всей ее красоте, при всём величии, мы неизбежно сталкиваемся с ощущением, что она создана инструментами искусства и далека от струения лирики Мелендеса так же, как оперная ария отстоит от возбужденного, пересыпанного журчащим смехом, рассказа юной девушки с красивым, молодым, искрящимся голосом.
Между Суинберном и Аделаидой Энн Проктер[36] лежит огромная пропасть, но что делать, если именно перу последней принадлежит небольшое стихотворение «Дитя и птица», которое, не будучи переводом, весьма точно наследует истории Филлис и ее щегла Мелендеса, или какого-то другого (вероятно, также испанского) поэта, коснувшегося этой темы. Как бы то ни было, сюжетная линия совпадает, за тем лишь исключением, что вместо молодой замужней женщины в оригинале у Проктер появляется маленькая девочка. Приведу только две первые строфы:
Как убого, как искусственно! Каждая строка словно глухо бьет по ушам тяжелыми, тупыми, деревянными рифмами – бух, бух, бух! Я взялся цитировать это лишь по той причине, что ни один поэт поискусней (для достижения лучшего результата нужно было добавить хотя бы щепотку искусства) в нашей литературе как не переводил стихотворение Мелендеса, так и не брался за похожий сюжет. Между тем, в нашей лирике полно стихотворений на птичью тему, многие из которых относятся к вершинным образцам поэзии, но ни одно из них – ни у Вордсворта, ни у Хогга, ни у Шелли, ни у Мередита, ни даже у помянутого Суинберна (хотя его ода про сизую чайку просто великолепна) – по причинам, расписанным выше, не дает мне полного эстетического наслаждения.
Из меня плохой переводчик, как и пересказчик, тем более что вне стихотворения с его исполненностью чувств и возвышенным языком испанский сюжет, боюсь, выглядит достаточно примитивно, если не сказать смешно. Тем не менее, на страницах ниже я попробую передать его прозаический подстрочник, и пусть читатель передоверит его своему воображению в виде легкокрылого стихотворения на, пускай, неизвестном языке, разъясняющем внутреннему глазу и уху описанные сцены и звуки: всполошенные движения и метания, пронзительные крики возбужденной птицы и вызванные ими чувства отзывчивой госпожи, которые столь же порывисты, как чувства ее пленницы, и так же подчинены биению сердца.
Стихотворение начинается с того, как однажды Филлис застает своего щегла в состоянии удивительного возбуждения, восстания против судьбы; в агонии борьбы с прутьями клетки.