Стихи не отжали ни слезы — сдержали печали и верхи, и низы, но крик и рык поэта быстрее идеи и света, и не успела ночь на город сесть, как весть о том, что тело, точь-в-точь ворон на суку и сибарит на подушке, лежит на макушке и спит на боку, облетела, как курица крылом, улицы и переулки, а потом и закоулки.
И разыгралась полька без музыки, развязалась, как на неровном пузике подгузники: только и разговоров от заборов до заборов — что о верховном узнике. Жалость сменялась тряской, тряска — бравадой да пляской, надо, казалось, снять его, но работы, признавалось, опасные, высоты — ужасные, и опять повторялось, что у него и вид — будто что болит, но на то шустро шепталось, что сибарит — бандит, и не из хворых, и с ним — порох, а разбомбит — и дым сразит, и шорох.
В споре немало зубоскальства, но вскоре и начальство узнало, что нарастало нахальство, и разослало по каналам связи вопрос: «Кто такой проказит и над толпой прирос?».
И с силой заголосило в усилители:
— Сообщите ли, свой это? Изгой? С другой планеты?
Жители, ухватив призыв, побежали к причалу с маяком:
— Знаком, — дали слово, — знаком! — и уже поначалу, на вираже дороги, снова отличали на пьедестале многих.
Он, утверждали, и чемпион, и важный политик, и отважный скалолаз, и беглый паралитик, и смелый свистопляс, и учитель веры, и строитель сферы, и первый покоритель, и нервный кладоискатель, и внимательный родитель, и матерный ругатель, и певец-визгун, и творец-мозгун, и уголовник в розыске, и полковник на обыске, и голая девица, случайно одетая, и огромная волчица, нечаянно воздетая, и рекламный плясун, и срамный таскун, и разметчик земли под участки, и призывник, увековеченный начальством, и богатей, погулявший без затей, и худрук, провонявший, как жук-скарабей, и кухонная жеманница, и занюханный пьяница, и зачуханный работяга, и вражий разведчик, и стражник, и кузнечик огромного, неподъемного роста, и дворняга без уха, и просто муха.
А посчитали, что узнали верхолаза на фалле, — и сразу достали и собрали в кольца веревку, отыскали добровольца, встали наизготовку, издали крик быка и погнали смельчака выше крыши, на пик маяка.
И понукали долго-долго — и для искусства, и из чувства долга, и чтоб доказал охотник: на столб наползал не нахал, а высотник!
Но вот доброхот завершил небесный поход и спустил на земной настил жителя высот.
Зрители гурьбой — в тесный хоровод:
— Победа!
И разыгрались — на зависть домоседам!
И расплясались — на радость непоседам!
Но вдруг — сбой, и вокруг — вой:
— Герой-молодец — мертвец, да сырой!
Замялись, потолкались и — испугались.
А испугались и — разбежались.
А постовой — вслед:
— Свидетели!
А в ответ:
— Не заметили!
Постовой — назад, в свой участок, на доклад к начальству.
А с пика дико, навзрыд, кричит доброволец:
— Снимите меня! Я — не горец!
А старуха-инвалид сухо скрипит:
— Тихо, баламут! Небожитель спит.
— Лихо лез, наотвес, — рычит спаситель, — а не пойму, за какую такую цену, за химеру?
— Тряпка! — шипит бабка. — Ему на замену! За веру!
Упрекнула, пнула молодецки маяк (так из-под стула выбивают, зевая, клубок) и прикорнула у мертвецких ног.
А другая — наискосок, да и сказанула урок:
— Печаль — святая, а мораль на то — простая: кто петуха с насеста искусно снимает, впопыхах забывает — место пусто не бывает! Верхолазом назвался — сразу поднялся и без галса, а вниз не проторятся пути — назовись горлицей и слети!
