Брали с людей и за подход к площади, и за вход в мавзолей (пропускали и без очереди, в стороне, но взимали вдвойне), и за лицезрение, и за восхваление, и за моление о сущем, и за светопредставление в грядущем, а на стене мрачного прозрачного храма написали прямо: «Сбор — на собор, лечебную палату и потребную зарплату лучшим друзьям — носителям идей прародителя!».
И устно добавляли грустно:
— А худшим — срам и репей в дых. Бей их!
Другим угодным вероучению делом стало принародное исцеление святым телом.
У фалла потакали почестям, старухам и стонам, но с творческим нюхом внимали и пророческим слухам и определенно подтверждали, что при встрече умерщвлённый не калечит, а лечит — законам вопреки — зловонным духом и наклоном руки.
И отовсюду на причал доставляли материал для большого чуда — и больных жильцов, и родных мертвецов клали гуртом у святого трупа, давали за трудодни и вопрошали:
— Осени!
А потом заверяли, что они, бездыханные, скакали, как ступа при замесе, кричали, окаянные, что прибавляли в весе, что безысходному мир интересен, как пир голодному, но в конце всегда усмиряли прыть и признавали, что в мертвеце — ни труда, ни печали, и жить — не надо, а гнить — отрада, что у отца отцов и гнильца — кров.
Потому, старательно рассуждали толкователи, и остальные принесенные к нему — больные и увечные — не выживали, а — просветленные — умирали: навечно отбывали из юдоли неволи и боли в бесконечные дали и совсем обретали у чужого и потерянного мертвеца и свой покой, и застолье не хуже, чем ужин у родного и проверенного отца.
В доказательство волшебных целебных дел святого приближенные его давали слово, что от своего сиятельства вознесенный и сам молодел не по дням, а по часам.
Противники анахорета отвечали на это, как циники, без прикрас, что он — подменен, и не раз.
Но тщедушные наветы на живых едва ли вызывали у них благодушные ответы. Наоборот, постовой брал клеветников за края воротников и, не тая их нечистот, под боевой шквал аплодисментов изымал чужих агентов из очереди на мостовой и отправлял с площади домой.
Зато удивительно, что под личиной святого покойника мало кто узнавал шального генерала и полковника.
Причиной такой поразительной слепоты служила и новая сила его красоты, и волшебство руки, и торжество суеты, и бедовая пучина реки.
Известный нелестной телесной охотой Труп, по мнению местных групп населения, бывал туп и груб, но чудесным взлетом на пик сменил лик, угодил на пьедестал и стал люб и мил, как идеал.
Даже продажные крали признавали, что чистота идеи — не дым, а закон: иным она и с расстояния стократ сильнее вина и состояния.
— И неспроста, — указали крали, — он взят верующими к своим для любования, а следующими за ним пришли удрученные ученые — короли познания!
За считанные дни широко рассыпанные огни веры легко запалили горы гнили, пустили кровь в разговоры и ослепили серые просторы быта вновь открытым задором.
Тело с небес навертело в клубок столько чудес, что не только растормошило общественную скуку, но и, как шило в бок, засело в естественную науку.
Сутки за сутками напролет чуткий на прибаутки ученый персонал удрученно вытирал пот, с жуткими подробностями обсуждал новости, мял матерый переплет, в который попал, и вздыхал: ни выхода не прозревал из провала, ни рыхлого входа в начало брода.
Не зря в отчете секретаря академии наук отзвенело:
— Отныне засвербело такое передовое дело, как тупик в степи, пик на вершине и вообще — дыня на бахче в пустыне!
А в прениях прозвучало, что омоложение святого опровергало основы тления, полет на фалл обещал переворот тяготения, а заплыв на прорыв каналов обновлял сопротивление материалов — мертвец сдирал покровы с любого учения и примерял одежду гения!
Наконец, чтобы не возникало трения и пробы сил между профессорами и отраслями знания, синклит академии объявил начинание и пригласил Труп на совместное заседание, но предупредил, что без него грозит оскудение и честное собрание посрамит того, кто глуп, зато премия и у невежды породит надежды.
Ученые люди — не копченые угри на блюде: без пощады изнывали, но едва осознали внутри права и награды, быстро воспряли от печали, обменяли сети на прицел, призвали министра внутренних дел, погасили фонари и при свете утренней зари подогнали к площади автомобили из свинца, отбили своего мертвеца у очереди за чудом, забрали его под расписку на поруки, упаковали в тюке и со свистом и гудом домчали до дворца науки.
Конечно, увечные рыдали в ноги и рвали от тоски бинты, а беспечные студенты из подмоги рычали: «Кранты!» — и кромсали венки и ленты, но руководитель стремительной операции на эти демонстрации резонно заметил одной сонной старушке:
— На макушке у вас — другой верхолаз!
И действительно, фалл занимал безумный спаситель прародителя и, судя по шумной простуде, пленный не угас: возможно, глотал в непогоду сырую дождевую воду, а в жару осторожно поедал мошкару и неприкосновенный запас.
