Приключения Трупа полностью

Из-за нехватки древесины для укладки получали распространение безразмерные домовины — на подселение.

Внедряли и почасовой прокат тары — такой расклад товара обещал мертвецам охват, а дельцам — капитал.

Сбывали и кули из рогожи (для земли, шептали, гожи), и тряпичные мешки (уверяли, отличные и вальяжные), и бумажные пакеты (намекали, что это — вершки этикета).

Но злобный народ на подобный оборот дел галдел:

— Ящик теперь — не уютное для смердящих обиталище, а минутная дверь в неукутанное пристанище.

От жажды гробостроения возникали и волнения.

Однажды на магистрали дважды прокричали:

— Больше дубов для мощных гробов!

И естественно, как ком снега набухал в сугроб, одиозный гроб встал вереницей, образовал общественный тромб и обещал провал там, где, как говорится, кругом — нега, а под сукном — хлам, где село заселено, но петухи не поют, где люди — глухи, но и в воде не встают, а в груде текут и текут в пруд.

То же или похожее назревало и с прочими причиндалами и рабочими материалами, которых в конторах не доставало: с венками и букетами, кирками и портретами, топорами и лентами, лейками и наклейками.

И дефицит стал немал, побеждал стыд, вызывал скандал, а уж шествие для приветствия генерала обещало бедствие.

В день всеобщего захоронения Трупа тощая группа удальцов навела тень возмущения на умиротворение мертвецов: имя покойника подняла, как знамя разбойника, и с пустыми гробами прошла городскими площадями и трассами, как стрела — в мясо.

Словно с тыла напустила поголовно лассо, навострила рыла, наточила лясы и перекусила жилы постылым прикрасам.

Было ясно, а штормило — потрясно.

Громилы, ошарашенные вязью пыли, заварили крутую кашу: облили мостовую грязью из параши, подавили автомобили, разворотили тумбы, клумбы превратили в цветную пашню и страшно разбомбили башню.

Безобразные подвиги вершили под разные лозунги:

— Засилье трупа допустили глупо!

— Чтоб лечь в ночь, гроб с плеч прочь!

— Для дохляков кров — не кладбище, а пожарище!

— Нам — срам, а дубарям — храм?

— Надоела жизнь трущоб — ложись смело в гроб!

Протесты разъясняли на местном материале.

Отвергали мистику и привлекали статистику:

— Жильцы бездомны и безземельны — стократ огольцы. А мертвецы неуёмны: норовят в удельные дворцы!

Предлагали зевакам лечь в гроб на минутку, как собакам — в будку, чтоб лично испытать неприличную гладь и комфорт ханыг, и речь превращали в крик:

— Для них — форт, а для живых — фиг!

Бушевали крикуны — будто наутро ждали войны.

И подобные проказы дали метастазы.

Сразу побежали по дорогам, площадям и логам злобные манифестации: нападали на сонные уголки, чесали ощерённые клыки и, как быки рогом, поднимали понемногу то там, то тут — то бунт, то грунт.

Но в раже не наломали даже дров для гробов.

И на ситуацию — не повлияли.

Огромные демонстрации поклонников покойника ровными колоннами смяли провокацию.

Топтали под гуд труб и стук в зуб.

И под зуд рук водружали знамя:

В один назначенный день и час население деревень и городов стряхнуло озадаченную лень и, как акула из глубин — на баркас, враз сигануло от трудов и утомления в нерастраченный экстаз захоронения.

Пока соборовали мертвяка, взяли отпуска по поводу печали, и радости было в стане провожающих — что мыла в бане, лающих от жадности — на псарне и солода на пивоварне.

Проводы Трупа в безысходный путь стали для народной морали — что сладости с коньяком, ложка модного супа, плошка холодной окрошки, тугая грудь с молоком и другая дорогая кормёжка для одного голодного или его кошки.

Плакаты и знамёна стояли на перекрёстках, как солдаты — подростки — у трона.

Шары детворы и фейерверки из канонерки нависали на магистрали дождём, как дирижабли — на танки, грабли — на делянки и коноплянки — над гнездом.

Солнце мило светило в оконца, и овал света подтверждал лето, а раздольный колокольный звон со всех сторон предрекал успех похорон.

Девушки пели в хоре, свиристели — в лесу, а денежки звенели на весу, как свирели.

На столбах и дубах сидели ребята, ели колбасу и неустанно галдели, споря о деревянном дедушкином уборе и волосатом проборе, а в воздухе висели ароматы, богатые, как на отдыхе у моря.

Кавалькада машин с включёнными фарами сплочёнными парами ползла по автострадам, и возглавлял карнавал лимузин от начальства, а замыкал караван фургон из санчасти.

Сам генерал или полковник, похожий на дрофу, лежал в гробу строже бая, не мигая по сторонам и не пеняя на судьбу, как уполовник в шкафу.

В нише на крыше катафалка помпезно восседала галка: любезно разевала рот, отдавала поклоны и протяжно, как повторяла считалку или жевала макароны, провозглашала начало ритуала и каждый поворот колонны.

В тех местах, где галок не хватало, шествие пробегало на всех парах, но и впопыхах не допускало в череде завала, предотвращало бедствия и не теряло благочестия.

А где не доставало катафалков, галку с лихвой заменял постовой:

— Стой! — кричал. — Генерал — с передовой! Свой!

И подвывал, как лесоруб:

— Ого-го-го!