И Труп проплывал вальяжно, и каждый признавал его за своего.
Но и других кандидатов в него везли не хуже того: заслуженных бюрократов — красиво, как корабли по водам залива, а простых, из народа, по доходам — кого в автомобиле или на санях, а кого волочили и на простынях, рожей по бездорожью, но за те неудобства в ритуале получали превосходство в простоте обихода и наготе, с какой природа на покой провожала клёклого урода, далёкого от высокого идеала.
И все передвижения мотало от увеселения, как провинциала от чарки — на колесе обозрения в парке.
Головой отряда повсюду управляли грёзы, преграды сметали попы, путь любой стопы на погост украшали причуды и устилали шипы и розы, но метаморфозы магистрали ничуть не влияли, хоть и виляли, как в одеяле клопы, на рост, хвост и плоть толпы.
Оркестры играли повсеместно. В ресторанах не выгоняли пьяных. Бюрократам салютовали троекратно.
Почести убеждали в высочестве!
Но скандалы не миновали и карнавала.
Сначала затоптали неосторожного прохожего.
Застряли дольше положенного.
Переживали горше возможного.
Объясняли без затей, что юбилей тем и веселей, чем страшней:
— Дали в торец и — не жилец!
— Прибавляли газу, попали в фазу и зажали пролазу!
Наконец заорали, как объявляли кару:
— Затоптанного — на базу, к юбиляру!
И сразу, без проб, упаковали попранного в гроб, к командарму в пару.
Потом утрамбовали колесом другого.
Повздыхали сурово на шальную обнову, поискали причину, покивали на машину, поплевали в трясину, признали всеведущую судьбину и втихую затолкали мясную мякину в следующую домовину.
Затем — совсем давка: гроб с двумя невесёлыми новоселами не удержали стоймя наверху и троих особ из неродных раздавили, как бородавку, рептилию и блоху.
На этот раз не городили пустых фраз и без советов применили подходящий метод: собрали пятерых бездыханных детин из кюветов в один деревянный ящик, смешали, не обижая, и продолжали надлежащий путь, ничуть не переживая из-за урожая.
Дальше — больше, как поршень на марше.
Едва подползали голова к голове две неосторожные колонны с похожими мертвецами, сами прохожие решали, кто — законный и настоящий: нападали сто на сто, корёжили кожу на лице, поднимали пух, выпускали дух, а в конце набивали с десяток завалящих ребяток в ящик для двух смердящих туш и прославляли их вслух, как петух-муж — своих клуш.
Теряли и живых, и прочих.
Случаи — наскучили, но страдали от них — не очень: совали охочих до земли в кули и бросали в кучи к замученным происшествиями двойникам героя.
Последствия толковали, взывая к землякам:
— С бедствиями края совладаем строем!
И давали по рукам взбаламученным домочадцам, которые не отпускали новый сорный хлам к праотцам.
Припевали хором в сто глоток под переборы чечёток:
— Что с возу упало, попало в раздрай, а кто — в генералы, принимай позу и полезай в пальто из берёзы!
Потому и не удивлялась плясовая орда, когда в теснину гроба умещалась живая особа и, никому не сообщая причину, скрывала непонятную личину под неопрятным покрывалом из сыромятной холстины, изображала невнятную вялость и притворялась неприятной мертвечиной с пятнами кончины.
Предполагали, что нахал устал от несоответствия, сбежал из-под следствия, задолжал пахану, пугал жену или просто был плотником у стропил и охотником за древесиной и норовил после захоронения встать, поднять кладь и удрать с приобретением — домовиной.
Но допускали и иной расклад.
Подозревали, что лихой кандидат на покой — не живой гад, а чумной делегат и рад, любя народ, не умножать забот, а отдать себя на склад нечистот.
И такой уход от хворобы дружно признавали за нужный для морали и предлагали занести в книжку для учебы.
И тут же, в пути, проявляли радость и, выражая благодарность особо, забивали крышку гроба.
Но бывало, что прибегали, угрожая, злая жена с тестем и пахан с финкой, выкупали сполна оригинала и забирали новый дубовый сарафан вместе с начинкой для страшного домашнего ритуала — нагоняя.
А проверял скандал усатый старшина с дубинкой — хватал короб с вором без расплаты, по старинке — напирая.
А коли вылезал огорченный заключенный на волю, то приступал к обороне и досаждал погоне разговором.
Для посторонних изрекал резоны — с задором:
— В законе сплошь — ложь, а на зоне — дрожь и балдёж. Кони — в рожь, тихони — в дебош, вонь — в короне, ёж — на кроне, а не помрешь, не похоронят!
И верещал многократно, пока персонал порядка паковал остряка обратно в укладку.
Под удары молотка поучали чудака:
— Тары-бары разводи для червей. Посади гостей на груди по парам. Награди за показ кошмара салом. А гвоздей для тары у нас — навалом.
Убеждали всех: впереди — успех, и едва ли из-за невежи вереница кортежа застопорится — наоборот, наберёт ход, примнёт сброд, освободится от балласта и вихрасто и пёстро промчится к погосту.
И приминали смутьянов рьяно и просто. Шагали со сноровкой, равномерно, и обстановку понимали верно:
— У рва — круговерть, у головы — локоны: какова смерть, таковы и похороны!
