А кладбища, как и мёртвые собратья, принимали жаждущих пристанища в распростёртые объятья: гробы встречали как желанный воз вездесущей судьбы, а катафалки — как паровоз, ведущий народ вперёд, к долгожданной свалке.
Пришествие Трупа под купу кладбищенских лип изменило нищенский лик общественного лежбища, как редкий приход заведующего на огород для проверки пыла работ.
До него могилы утопали в завале нечистот.
Бурьян искажал план всего захоронения. Шквал одним дуновением бросал на ковыль детали погребения, песок и пыль. Дым наплывал на гниль. Коряги цепляли бумаги. Рыжий поток навозной жижи заливал бесхозные овраги. Повсюду вырастали в груды бутылки и летали опилки. Сломанный забор открывал обзор на крошево из костей и создавал в прогале коридор для непрошеных гостей.
На заплёванный простор кладбища, как народ на пастбище, забредал скот.
Лошади ржали исподлобья на неудобья и без подначки представляли скачки через надгробья.
Коровы мычали, что здоровы, и ощерясь, оставляли в морошке лепёшки.
Потные телята парами выбегали на свято почётные дорожки и обеими шеями меряли под ударами рожки.
Бараны-истуканы до упаду гоняли россомах, ломали ограды с камеями и блеяли на холмах, как в овине, семьями.
Жирные свиньи возлегали на могильные плиты, как в корыта с брюквами, жевали рассады, примеряли к заду высокие наряды осоки и сердито хрюкали.
Сороки порхали над аллеями, как москиты и коростели, галдели из-за дикой репы с ежевикой, лелеяли склоки без цели, залетали в склепы и, подбоченясь, криком обсуждали челюсть на безликом теле.
Олени поедали бесцветные букеты и бросали тени на трафаретные портреты.
Лисы удирали от мошки, крысы — от кошки, собаки рычали в драке из-за сторожки, а все вместе, будто белки в колесе, в спешке разгоняли смуту, но не очищали орешки, а поминутно оглашали дали: как куры на насесте, сообщали, что сдуру совершали проделки без чести.
Кощунства для чувства учинял на кладбищах, как скот на пастбищах, и народ.
Сброд гуляк шагал и так, и сяк: и в допустимый проход, и мимо ворот. Изучал, как галереи в музее или кал у сарая, мемориал. Удовлетворял любопытство — впадал в свинство. Невзирая на останки, затевал пьянки, швырял банки, кромсал склянки и цеплял за ветки беретки и портянки. На могилах вытворял любовь, из-за милых проливал кровь. Шутник ковырял цветник, вандал писал вздор, вор крал материал, спекулянт — перепродавал, симулянт поднимал плач, а силач вязал в бант металл.
Персонал — не отставал.
Сторож-заморыш оружия не держал, из будки не вылезал, от стужи дрожал, играл на дудке побудки, стрелял по лужам из рогатки, спал без снов и с несунов брал взятки.
Смотритель глотал проявитель, наблюдал в увеличитель посадки и из цветов в колумбарии составлял гербарии.
Дворник страдал аллергией на грядки, чихал на беспорядки, искал намордник от тоски и подметал дорогие венки.
Копщик отбивал копчик, за общий интерес в ямы не лез, ковал латы, терял лопаты и, скорбя от срама, бастовал, а за себя предлагал экскаватор и объяснял, что захоронение тела — дело настроения, а он — не слон, от работ утомлён, пьёт одеколон, живёт на погосте, а в рот — ни горсти.
Каменотес тесал не всерьёз, без приглядки, подставки гнал за скульптуру, пошиб выдавал за культуру, занижал кубатуру глыб, а остатки пускал на халтуру.
Погромные банды и похоронные команды превращали юдоли покоя в приволье разбоя.
На могилы направляли стопы, настилы и тропы.
Зажигали для печали свечу и раздували такой пожар, что и слепому ночному сычу — большой кошмар.
А не качали грунтовые воды — как один, всплывали гробы: возвращали кладь из глубин под бедовые своды судьбы.
А зарывали на покой в болоте — гуляли на охоте.
Весной трупы утекали под уступы, и на злой дух старины прибегали соседи из леса, топтуны и повесы — медведи: нюх проверяли без одышки, ловко сдирали с упаковки крышки, к снеди подступали с приплясом, как мальчишки, и мясо поедали — до отрыжки.
Тут-то и выползали под утро стрелки: от смрада хнычут в платки и кычут в уголки, а рады за добычу — не ищут приманки, а тычут в останки.
Залпами, как лапами, раздирали едоков в клочки и собирали куски в узелки: кучно и подручно!
Трудней определяли, каков улов и чей: боевой, свежий и медвежий или гробовой, из течи, человечий.
И едва ли всегда пуляли туда, куда попадали!
Зато обращали неубранных покойных в сто забойных и поруганных: не нашли мертвецам земли — пошли они по ручьям — несли мослы этап за этапом — одни дошли до лап — другие дым залпом!
И к чему опускали заразу в слякоть лужи?
Подали б мякоть сразу кой-кому на ужин!
Нищенский всхлип у кладбищенских лип набрал накал: кости — не на погосте, могилы — унылы, персонал — взалкал.
Но голову сняв борову, по недостаче в рукав не плачут, а тащат здорового: поскачет с норовом — озадачит по-новому — обозначит удачу.
Так и вступал Труп под сень куп: высекал, как кремень — огонь, вонь и страх, выжигал лень из нерях, уничтожал брак и поднимал из клоак мемориал.
