— Одному ему сейчас под силу опять нас понять!
Писали в записках на огрызках бумаги, что мечтали, бедняги, с детства, одолев кокетство королев, в борьбе оставить по себе память, что искали темы, сочиняли теоремы, изобретали частицы и не рожали, чтоб соблюсти традицию пути гениальных особ: найти фундаментальный гроб, застрелиться и возродиться в мемориальных надписях и абрисах, на прощальных лентах и монументах, в астральных девах и величальных напевах.
Уверяли, что поступали без отчаяния и не глупо, а выполняли завещание Трупа.
Объясняли, что бывали, и не раз, на его похоронах, отчего преодолевали страх и впадали в экстаз, а в обилии его тел прозревали усилие дел.
Намекали, что только живой делится на дольки, сохраняя свой вид, из чего заключали, что герой не под землёй лежит, а метелицей стелется с края до края планеты, и эта нить говорит о том, что отрада живых — тут, а не на картинках, ходит он в народе целиком, как чемпион, а не в половинках, и надо прекратить самосуд, а не то его убьют ни за что на своих поминках.
Но поразительные догадки девиц не ослабляли ухватки стремительных лиц, а лишь разгоняли с крыш десятки птиц и создавали дополнительные беспорядки.
Отныне подозрительных двойников Трупа не изучали в лупы, а хватали и без обиняков отправляли на машине в пленительные дали, усмирительные для мертвяков. За подобие получали пособие на надгробие — без дураков.
Скромные поминки превращали в похоронные процессии, а на процессиях затевали агрессии и ради оплаты, не глядя, умножали утраты.
Даже ночью, без света лучинки, заглядывающие на кладбище прозревали и издавали стон:
— Это он!
И тотчас же рвали в клочья и передавали на вечное ложе изувеченных толпою и похожих на героя.
А потом на рынках продавали мясо из запасов — по четвертинке на кило — и убеждали тайком:
— Повезло!
Растравляли раны и политиканы — вылезали на экраны, как тараканы — к супу, и всласть провозглашали:
— Власть — Трупу!
— Зарывай живых, пай — для остальных!
Или, наоборот, предвещали отлуп для докторов и заверяли, что Труп здоров, идет сюда и не умрет никогда.
Или предрекали:
— Идёт мор по улице, несёт огни на блюдце: кому они зажгутся, тому приговор и сбудется!
Нет побед заразнее безобразия — даже сторонники эвтаназии закричали, что покойники в раже — вне морали, и настал момент опять прекращать развал и эксперимент.
И правители — не подкачали: издали указ об отмене пособия на захоронение и надгробие и приказали своим служителям порядка самим тотчас и без лени закопать в грядки население, не способное на безгробное передвижение.
Поясняли особо для тех, кто соображали тупо, чтобы погребали всех двойников Трупа и прочих мертвяков, не гожих для оживления, похожих и не очень на героя волнения и мордобоя.
И сразу, как по заказу, не воя на слизь, родственники, свойственники и депутаты отреклись от муторных тел, а работники внутренних дел, землекопы, солдаты и плотники принялись очищать улицы и тропы от беспутицы и паковать тленную кладь в подземную гладь.
Замечательные приключения влились в окончательные захоронения.
Зарывали быстро, как бежали за медалью на приступ цитадели, на прорыв или из борделя, не заплатив.
Копали по-солдатски, днями и ночами.
Клали по-братски, кулями и штабелями.
Работы для пехоты хватало, и пыл труда устранил завалы и освободил от криминала города.
А для поклонников гениального покойника образовали мемориальное кладбище, радующее печальных и досадующих: изъяли из давних могил, что прокисли, всех тех, кто не походил на полковника, собрали в кули и без задних мыслей о ритуале сожгли, а потом встали строем и побросали в ямы героя драмы.
Споры из-за отбора пресекали приговором:
— Для всех утех и кручин мертвец наконец один!
На одном погосте родные бывших тайком выдирали из пепелища именные кости и вздыхали:
— Пошевели прах, а из земли — страх! Жаль родное, а не героя и гражданина: зароем вдаль — для помина!
Но солдаты-хваты изымали куски и увещали без тоски:
— Один гражданин — одна страна: один погост — один каменный памятник в рост. Любой край поминай, как свой!
Такой мемориал рос всерьёз, как живой генерал.
А не хватило для генерала одного мемориала, под могилы на жительство для командующего, страждущего своего тела, правительство отрядило новые многометровые поля, и земля перед ним отступила, как дым от потери кадила: ради покоя дорогой поклажи стража порядка, не глядя под собой, крушила без остатка гряду за грядою, косила вчистую густую лебеду и всходы проса, без вопросов сносила готовые заводы, торговые ряды и плодовые сады, и хотя новостройка бойко перемешала кварталы живых и остальных, население чутья не занимало и не шутя признало:
— Впредь лучше для взгляда иметь кучи генерала рядом!
Считая могилы с края до края, случайно раскрыли тайны злейших усилий: уследили, что народу зарыли меньше, чем выходило по всем расходам.
Подозрение выводило на таланты — ненормальные, но варианты — криминальные:
— справку на богатую оплату захоронения получали, а тело на отправку в дело — не предъявляли;
— одного мертвеца без конца выдавали за его близнеца;
