Повздыхали, но ясности не отыскали и для гласности призвали старух и передали о генерале слух: украли!
Тут же прибежали с оружием прочие озабоченные.
И опять стали копать.
Результаты — утраты.
В дорогой могиле пропали вещи, а пострел — цел.
В другой на вечный покой претендовал нахал: обормот из гнили, да не тот, кого хоронили.
В третьей приметили не одного своего, а двоих чужих.
В четвёртой — мёртвый желанный и при винтовке, но без деревянной упаковки.
В пятой — ни тары, ни солдата.
А в шестой — живой мужик с гитарой и женой.
А в иных — никаких людей, а пара пристежных лошадей.
Или, наконец, отара овец.
Вариантов для посланцев — что протуберанцев на солнце, оборванцев на танцах и румянцев у курсантов, а шансов разобрать кладь из околеванцев — что оконцев у никчемных подземных арестантов.
И от того крошева — ничего хорошего: мозги — в мыле, а от пыли — ни зги.
Вместе поскулили о мести за преступления, прибили командующего кладбищем, но — не получили облегчения.
Признали, что обнищали, как пни на лесоповале, и без веры в успех сочинили меры, но не одни на всех, а разные — сообразные со стилем аферы.
Раздетых уложили в пакеты (чтобы не укусили микробы), аккуратно погрузили обратно, хрящиками вколотили в ящики, прочно завалили почвой, сердито придавили гранитом (дабы не вскочили, как жабы) и — с думами, как с грумами, припустили за угрюмыми костюмами.
Осиротевшие гробы поспешно освободили от земли и понесли домой — от неудачной судьбы за другой невзрачной.
В мрачном от усилий оскале пошутили:
— Моду народу дали просто, как гоголь-моголь на прихлёб с калачами: щёголь с погоста — и гроб за плечами.
Животных, годных в пищу, отрядили из могил к себе на кухню, для пельменей, а негодных и бацилл подарили голодным нищим, что опухли в борьбе за перемены, для рвотных целой.
Не нашедшие прощальной тары, полуослепшие от удара по карману, обмана и кручины, побрели от тли и кошмаров в магазины погребальных товаров.
Свидетели пустой могилы не спешили: скорбя, копили силы для другой и находили в идеях цену жильцам. Или, наоборот, петлями на шеях торопили себя вперёд, на замену незабвенным беглецам.
Труднее было не опознавшим по костям из ям вчерашнего павшего: они возвращали мертвецам прыть и снова стали носить хлам с мощами святого от крова до крова.
А волокли в пыли — и без ругни стращали, как могли:
— Тут бесхвостые крупом метут, тут и трупы с погоста несут!
А за поминальными столами ждали и причитали не прощальными словами — запевали без печали:
— Помер, — завывали, — щегол, помер — отколол номер.
И ругали не очень, а загнали в песочек.
Встань, задирали, и кончим брань.
Ан лежит во гробочке и гранит — на песочке.
Помер, щегол, помер — отколол номер.
Подползали старушки, наливали по кружке.
Встань, угощали из бочки, пьянь.
Ан лежит во гробочке и гранит — на песочке.
Помер, щегол, помер — отколол номер.
Подплывали молодки, приглашали на сходки.
Встань, соблазняли, от ночки в рань.
Ан лежит во гробочке и гранит — на песочке.
Помер, щегол, помер — отколол номер.
Прибегали ребятки и втыкали лопатки.
Встань, зазывали, замочек — дрянь.
Разгребали песочек — забирали гробочек.
Ожил, щегол, ожил — и ушёл с ложем.
Номер колол, номер — ещё гол помер!
За пением стихов начинали изучение двойников.
Принимали тела на крыльцо, сличали с лицом лицо, клали ничком, раздевали догола, проверяли на излом и другие дела: пробивали лоб, бросали на пол и, чтоб не убегали, сажали на кол.
Если родные признавали своего, его отдавали им.
Если кого забирали чужие, получали вместе с ним и остальных — чтоб не захламляли кладовых.
А если на приём попадали живые, задавали им роковые вопросы, драчунов вязали морским тросом, болтунов отпускали за чаевые с носа, а молчунов запирали до износа в подвале.
Тут же, в гробу, лежал икотный избранник — опорожнял бокал, жевал пряник, поджимал губу на несчётный сброд тел и на каждого, как на вражьего, натужно сопел:
— Этот раздетый урод — тот! Дебил и пострел!
И так, грубя без зазрения совести, фальшивый мертвяк отводил от себя подозрения в схожести.
Но паршивый разбойник — сердит и со своим экстазом, как в театре, поэт слова, а покойник — глядит одним глазом на свет и высматривает другого.
И оттого на его высокомерие не отыскали доверия.
Люди утешали враля и обещали правосудие, как герою:
— Не будешь жлобом, зароем с гробом!
Но покрывали угрозой, как мимозы — шалашом:
— А за нажим на приём сгноим живьём и голышом!
Прекращали стенание — продолжали опознание.
Подсчитали принесённых и закричали:
— Зловонных — рать! Не поднять и не убрать!
А устали искать среди застольных сидельцев законных владельцев покойных — начали соображать, куда девать траченную кладь из уродов, и чтобы без труда и расходов.
Для пробы сверстали на погребение смету.
И зарыдали от одурения:
— Монеты — нету! Пособие получено на одно надгробие, а замученных до бесподобия нанесено кучами!
Но горевали из-за смуты — минуты.
Внезапно молчуны азартно пропищали, что страдали в подвале без вины и вокруг от гнуса — лихо, и вдруг подсказали соблазнительный выход:
— Освободите нас живьём — и запас от вас заберём!
