И я уже, было, расположилась в исполинского размера кресле с томиком Гомера в переводе самого Василия Андреевича Жуковского, который был добрым другом «наше всё — товарища АСПушкина» — так говорила мне моя училка по литературе там, в незабвенном Зауралье. И уже, было, я раскрыла его на первой, пожелтевшей от времени страничке, но моим мечтам не суждено было сбыться. По крайней мере, именно сейчас. Как всегда, невовремя зазвонил телефон. Посмотрев на дисплей, я с удивлением обнаружила, что мне звонит Ника. Он никогда не звонил просто так. А только по самым важным и неотложным поводам. Я немного встревожилась, и мое настроение, как шкала охлаждаемого термометра, побежало вниз.
— Алле, — сказала я нетвердым голосом, поднося трубку к уху.
— Привет. Как дела? — нейтральные Никины слова меня немного успокоили. Но, отдав дань вежливости, Ника, как всегда сухо и по-деловому, перешел к сути вопроса. — Тут Палыч звонил, — спокойно сказал Ника, ожидая, пока я осознаю смысл сказанного.
— Какой Палыч? — не поняла я.
— Ну, твой Палыч. Учитель физкультуры из Зауралья.
— Кто? — у меня все похолодело внутри. Сначала Ника, теперь Палыч. Что там у них происходит? — И чё? — совсем уже неуверенным голосом пискнула я в трубку.
— Да, в общем, ничего особенного. Говорил, что тебя какая-то «мадама» разыскивала. К нему забрела. Она из Москвы.
У меня внутри все оборвалось.
— Ника, не томи. Говори, что он тебе сказал.
— Да ничего такого особенного не сказал. Но, думаю, тебе бы лучше с ним встретиться. — Вот это номер! И как же я с ним встречусь, если я здесь, в Австрии, практически на осадном положении, а он там, в нашем любимом заснеженном «мухосранске». Но я недаром всегда гордилась собственной быстротой реакции.
— Слушай, пусть он сюда прилетит.
— Куда? — опешил Ника.
— В Австрию, Ника, куда же еще. Я же не на Луне. Я тут ему все организую. — Ника хрюкнул в трубку что-то неопределенное и отключился.
В следующий раз он перезвонил мне часа через полтора. Я только-только смогла немного погрузиться в замечательный гекзаметр древнего Гомера, переварив полученную от Ники информацию, когда противная проза жизни снова вернула меня в прекрасную Вену, в дом типа «дворец» и в самое замечательное собрание книг, которое я когда-нибудь встречала.
— Он прилетит завтра ко мне в Москву, и мы решим, когда и как он сможет добраться к тебе.
— Ника, ты чудо, жду, — только и успела воскликнуть я, и он снова отключился.
Я прочитала еще с десяток страничек занимательного древнего текста и слегка задремала. Мне снилось, что я в Москве и меня обнимает Эмик. Мне так понравился этот сон, что, очнувшись от этого забытья, я продолжала улыбаться. Ведь известно, что коротенькие дневные выключения сознания часто воспринимаются нами как самая настоящая явь. И мне именно так и показалось. Открыв глаза, я чуть было не начала разговаривать с Эмиком — так ярок и правдив был мой сон. Но реальность вернула меня из сказки в не очень радостное настоящее. Эмика не было и не могло быть. Мне стало грустно, и даже слезы навернулись на глаза. Я свернулась калачиком в огромном кресле, отложила Гомера и на меня, словно волны в спокойной реке, стали наплывать воспоминания. Они плыли на меня и плыли, качая меня в своих больших добрых руках. Я вспоминала, как замечательно мне жилось рядом с любимым человеком, какой счастливой я просыпалась каждое утро. От этой вселенской благости и её безвременной утраты мои глаза стали совсем мокрыми. Вот в таком полумокром состоянии меня и обнаружил Дэвик часа через три, когда вернулся со своих страшно важных дел со странным именем Ядвига. Мне не хотелось его ни о чем расспрашивать. Мне, честно говоря, вообще сейчас ничего не хотелось.
Взглянув на меня, Дэвик все понял без слов.
— Ты не расстраивайся так. Все наладится, — он присел рядом со мной и неуклюже попытался меня успокоить.
— Понимаешь, я, похоже, сама все испортила. Наверное, надо было ему все сразу рассказать, и тогда, может быть, все было бы иначе.
Я с надеждой взглянула на Дэвика, ища у него поддержки. Но его еврейское чутье, видимо, подсказывало ему что-то другое. Он упорно молчал, не подтверждая моей призрачной догадки. Я стала настаивать:
— Я сама виновата, накричала на него, обвинила черт знает в чем. А потом Фёкла с бабМашей нашлись, и я оказалась полной дурой.
Дэвик подал голос:
— Дурой. Факт. Ну, дурой-то ты оказалась не навсегда. Это с женщинами иногда случается…
— А ты откуда знаешь, — я ехидно сузила глаза, которые у меня моментально просохли от такой Дэвиковой нагловатости — тоже мне, утешил!
— А вот знаю, — Дэвик запыхтел, это у него было признаком уверенности в себе — я-то его знала как облупленного! Неужели за короткое время общения с австрийской пассией он научился разбираться в тонкостях женской внутренней организации? Раньше за ним такого не водилось.
