— Я, Зин, редко из нашего заснеженного края в люди выбираюсь. Видимо, возраст, здоровье не то. Да и особо-то времени нет. Ребятишки пригляду требуют. Вот ты уже выросла, а знаешь, сколько таких сейчас беспризорных да сирот при живых родителях? С ума люди совсем посходили.
Палыч стоял перед входом в аэропорт и курил свой вонючий самосад. Иностранцы, унюхав его «цигарку», оббегали Палыча десятой дорогой. А мне все нравилось: и запах самосада — пахло моей Родиной, и Палыч с его прокуренной насквозь, окладистой, почти седой бородой. Я снова прижалась к нему:
— Ты приезжай все равно. Я тебе всегда рада. А насчет школы не переживай. Мне только бы с «мадам» разобраться, и тогда я тебе новую школу построю. Хочешь?
Палыч погладил меня по голове, как добрый дедушка, которого у меня никогда не было:
— Хочу. — И он улетел.
Мы с Дэвиком вернулись домой. Даже красота дворца меня больше не радовала. Какая-то щемящая боль затаилась в сердце и не отпускала, ныла там маленьким серым зверьком. Я сидела на диване в гостиной, свернувшись калачиком под пледом, и смотрела, как Дэвик что-то писал в толстой тетради, похожей на амбарную книгу.
— Тебе он очень нравится? — вдруг спросил меня Дэвик.
— Кто? — не поняла я.
— Ну, Эмик, конечно, — со вздохом сказал Дэвик.
— Я теперь уже ничего не знаю, — устало сказала я. — Я сбежала от него, а потом думала, правильно ли я поступила. Так ничего и не надумала. Вроде бы мужик он хороший. Но только вот после того, как узнал, кто я на самом деле, даже думать боюсь, что он себе мог понапридумывать про меня.
Я говорила это, и воспоминания всплывали в моей голове. Они прокручивались, наверное, уже в сотый раз за то время, как я уехала из Москвы. Это было похоже на бесконечный, замкнутый в кольцо фильм, который крутился у меня в голове.
— Как-то все неправильно у меня, коряво, не по-человечески! И если он сейчас меня презирает, то так мне и надо. Все же некрасиво было с моей стороны ничего ему о себе не рассказывать. Получается, что я им просто пользовалась. — Я готова была себя изгрызть до основания, чтобы что-то поменять.
Дэвик меня внимательно слушал, прекратив писать.
— Хотя я все это делала, чтобы хоть как-то защитить себя. — Последняя фраза вырвалась у меня как крик отчаяния, призванный найти хотя бы крошечное оправдание моих поступков. Но он повис посредине комнаты, не находя поддержки и понимания ни у меня, ни, судя по тому, что я услышала, у Дэвика.
— А вдруг бы он и так тебя защитил? — тихо сказал Дэвик. Это его заявление было таким неожиданным, что мне стало совсем нехорошо. Он же еще недавно убеждал меня совсем в другом! Но, как ни странно, он и сейчас был тоже прав. Потому что истина всегда лежит где-то посредине.
— Да что теперь про это говорить. Только еще хуже на душе от этого всего дерьма.
Мне хотелось плакать. Грусть от того, что уехал Палыч, воспоминания детства, а теперь еще и эти дурацкие вопросы Дэвика. Как-то многовато для одного дня моей жизни.
— Знаешь, Дэвик, как бы там оно ни было, но ведь история все равно не имеет сослагательного наклонения, — Филиппыч так часто поговаривал, вот я и запомнила. Но смысл этой фразы узнала только недавно и поняла, что это истинная правда! — Поэтому, что сейчас об этом говорить. Да и номер телефона я поменяла. Он даже дозвониться до меня не сможет, — я вдруг вспомнила об этом, и мне стало совсем плохо. — Как-то по-дурацки все, — почти машинально повторила я. — И потом, — здесь я слегка запнулась, пытаясь выдавить из себя следующую фразу, — я теперь боюсь ему на глаза показываться, — тоска в моем голосе стала очевидна даже Дэвику. — Он ведь теперь знает, что я спала с его отцом. А мужчины таких вещей не забывают.
Наконец-то я произнесла вслух то, что боялась сказать даже самой себе. Это было самым главным препятствием между мной и Эмиком! Мне казалось, что это препятствие никогда не сможет исчезнуть между нами, и от этой мысли мне хотелось выть на луну. Выхода из этой ситуации я не видела. Никакого.
Я ничего не имела против Сашка, моего благодетеля и почитателя, давшего мне все, что я сейчас имею, но я так сильно любила его сына, что мне весь мир был без него пустым. Как пустая коробка из-под сапог, как пустое ведро, которое приносит несчастье. А проклятые обстоятельства были сегодня сильнее меня, сильнее моего глубокого уважения к памяти Эмикова отца, и даже сильнее моей любви. «Эмик, — мысленно взмолилась я, — ну сделай хоть что-нибудь! Ну, приди ко мне на помощь. Я же знаю, ты умеешь». Ответом мне была тишина.
Только Дэвик продолжал скрипеть перышком в тетради, и никто не позвонил к нам в дверь. Или хотя бы по телефону. Я подождала еще несколько минут. Умом я понимала, что никто прямо сейчас не войдет в двери этой комнаты, чтобы сгрести меня в охапку и унести на край света. Но сердце мое страстно этого желало.
Ничего не происходило. Внутри меня буря, вызванная воспоминаниями, понемногу стала сменяться опустошенностью и безразличием. Как у тяжело больного боль постепенно сменяется ноющей тенью боли, ее воспоминанием.
