– В морской пехоте мы представили бы его к награде, – заметил Гэрсон, сняв очки и тщательно протерев стекла носовым платком. – Странно, до чего предсказуемы люди. Вы скульптор, художник, а ведете себя, как все, с кем мне доводилось общаться сотни раз в разных странах мира, – от горничных и простых работяг до политиков и ученых. Когда вы обижаетесь на что-то, чего не в силах уразуметь, вам непременно хочется найти виноватого. Вы у меня первый художник. И я думал, вы не такой, как все.
– Послушайте, я сам болен. Получил ожоги, помните? И потом, ему что, станет легче, если он узнает, каково мне сейчас?
Однако через два дня Барни пошел. Слова Гэрсона заставили его задуматься о собственных ощущениях, и он постарался себя убедить, что Прагер ни в чем не виноват точно так же, как и они с Карен. И все же, стоило Барни подумать о Прагере, как у него напрягались мышцы плечей и рук и закипала кровь. Он всю жизнь ужасался взрывному нраву отца, и вот теперь сам ведет себя не лучше – чисто интуитивно, бессознательно, на мышечном уровне.
По дороге в отдельную палату к Прагеру, на четвертом этаже, Барни заметил, что на третьем собрались люди – мужчины с цветами, коробками конфет и радостью в глазах. На табличке значилось: «Родильное отделение», и стрелка указывала направо. А ниже, рядом с огнетушителем, виднелась другая табличка – такие обычно висят на стенах зданий, лестничных площадках и в коридорах. Барни обратил на нее внимание, когда закрылась дверь лифта: он увидел стрелку под тремя треугольниками – оранжево-черным знаком, указывающим путь в радиационное убежище.
Он не был готов к тому, что на него произведут столь жуткое впечатление опухшее, красное лицо Прагера и его совершенно лысая голова.
Из одной его руки, покрытой волдырями и нарывами от страшных ожогов, торчала иголка с пластиковой трубкой, подсоединенной к перевернутому вверх дном флакону с какой-то бесцветной жидкостью. Другая рука и все тело были скрыты под простыней, натянутой на раму, – так, чтобы она не соприкасалась с телом.
– Барни… ты пришел… – проговорил Прагер свистящим голосом, едва шевеля губами, словно боялся, как бы у него на лице не растрескалась маска.
– Как ты, Макс?
– Х-хорошо… Вот только малость поджарился на солнышке. А ты неплохо выглядишь… Я… боялся… за тебя… и твою жену. Но вид у тебя прекрасный.
– Мы в полном порядке. Врачи нам почти ничего не говорят, но, думаю, когда симптомы пройдут, мы поправимся окончательно.
– Черт возьми… я рад… – тихо проговорил он. – Ты даже не знаешь, как часто я думал о вас… почему все так плохо… представлял себе, как вы, наверно, ненавидите меня.
– Не говори ерунду.
Но слова застряли у него в горле.
Прагер посмотрел на него задумчиво и, вздохнув, вздрогнул.
– Не думал я, что так наслежу. – Его голос зазвучал громче, и Барни показалось, что он, превозмогая боль, пытается все высказать как можно быстрее. – Не думал. Уж ты мне поверь. Простите меня… оба… пожалуйста. Не держи на меня зла, Барни…
– Ну да, мы так и думали, все вышло случайно. Чего уж тут прощать. В этом никто не виноват. Черт, Гэрсон сказал, что в морской пехоте тебе дали бы медаль за то, что ты сделал. И потом, разве я сам не наследил? Мы с Гэрсоном и его командой объездили всю округу и проверяли людей, которых я нечаянно заразил. Винить тут некого. И прощать не за что.
Прагер молча взглянул на Барни: глаза его лучились теплом. Не поворачивая головы, он отвел взгляд в сторону и уставился в потолок, словно не смея больше смотреть Барни в лицо. Он хранил молчание и только хрипло дышал.
– Врешь!
Барни не стал возражать. По выражению его лица и по услышанным словам Прагер понял, что тот все еще считает его виноватым. Старик был слишком близок к смерти, чтобы поверить в обратное.
– Прости, Макс. Хотелось бы соврать. Даже не знаю почему.
Барни хотелось, чтобы Прагер понял, через что ему пришлось пройти. Бред какой-то. Ему хотелось, чтобы Прагер простил его за то, что невозможно простить.
Но Прагер на него уже не смотрел.
– Я приду еще, – сказал Барни. – Тебе что-нибудь нужно?
Прагер ничего не ответил и все глядел в сторону, как будто Барни уже ушел. Барни задержался на мгновение, потом встал и стал ждать, когда Прагер обратит на него внимание.
– Пока, Макс! Я совсем запутался. Дай срок, и, может, я сам во всем разберусь.
Никакого внимания.
