– Невозможно. Частицы могли проникнуть под ткань.
Барни припомнил, что этот французский, с чуть изогнутой спинкой диван, обшитый розово-золотистой парчой, был предметом ее гордости и радости. В доме его называли не иначе как «музейным экспонатом», – сидеть на нем не разрешалось никому. А если и разрешалось, то лишь самым дорогим гостям и только по особым случаям, – и тогда, в день похорон, мать сама усадила туда Барни. Странно, что он про это забыл: ведь сидеть на запретном диване – а ему это запрещалось с малолетства – было совсем неудобно. И вот мать бросилась было к дивану, чтобы уберечь его от кромсания, но Стефан ее удержал.
– Мой диван! Любимый мой диван!
– Дырку, наверно, можно залатать, – сказал Барни.
Но не успел он договорить, как Макнайт наткнулся на другие следы – там, куда Барни прислонялся спиной, и Бендикс тут же принимался срезать лоскут за лоскутом со спинки, сиденья и подлокотников, передавая загрязненные куски ткани Макнайту, который убирал их в контейнер с рисунком в виде фиолетового трехлопастного винта. Когда с этим было покончено, розово-золотистый диван стал напоминать Барни порченое животное с изъеденной язвами шкурой.
Мать рыдала в объятиях Стефана, а отец сверкал на Барни глазами.
– Вот, значит, какие следы ты за собой оставляешь. Еще раз предупреждаю, чтоб глаза мои тебя больше здесь не видели, иначе удавлю вот этими руками.
– Уверяю вас, мистер Шутарек, ваш сын ни в чем не виноват. Пыль занес к нему в машину…
– Оставьте свое мнение при себе, мистер Как-вас-там. Закругляйтесь и выметайтесь из моего дома.
Отец аж побагровел, и, глядя на его сжимающиеся и разжимающиеся кулаки, Барни понял, что он, того и гляди, обрушит их на кого-нибудь.
Больше никаких следов в квартире Гэрсон и его люди не обнаружили.
В конце концов проверка была проведена, сотрудники собрали все свое оборудование и уже были готовы распрощаться. Барни посмотрел на мать, но она отвернулась, взяла Стефана под руку и оперлась на нее.
– Прости, – проговорил Барни.
– А теперь убирайся! – сказал отец.
– Я к ней обращаюсь.
Заслышав это, отец, с багровым лицом, двинулся прямо на него.
– Я сказал – вон из моего дома! Сначала ты пятнаешь мое имя, а потом мой дом. Чтоб я тебя больше здесь не видел!
Стефан встал между ними.
– Не спорь с ним, Барни. Мы все очень переживаем. Я тебе позвоню.
Все эти годы, отдаляясь от них, Барни мечтал, что в один прекрасный день станет знаменитым скульптором и это послужит оправданием той жизни, которую он выбрал, и тех решений, которые принял. Он даже думал, что, когда у них с Карен родится первенец, они позовут его родню на крестины и это положит конец их вражде. И вот на тебе…
Бендикс с Макнайтом направились к выходу, и Гэрсон взял Барни за руку.
– Идемте. У нас еще много дел.
Барни кивнул, развернулся и бегом пустился вниз по лестнице, зная, что больше никогда сюда не вернется.
Той ночью он лежал в постели, не смыкая глаз, и вспоминал, как однажды в детстве они подрались со Стефаном. Кротким Стефаном, который всего боялся после того, как его родители погибли в автомобильной катастрофе. Его двоюродным братом и другом. Барни тогда думал, что ему больше никто не нужен, даже родной брат. Стефан стал для Барни самым близким другом – таких у него больше никогда не было. Но как-то раз отец Барни высмеял его «девчачье увлечение скульптурой», язвительно заметив, что Стефан-де предпочитает заниматься настоящими мужскими делами и это куда лучше, чем все дни напролет месить глину. А через несколько дней Барни затеял со Стефаном ссору из-за какого-то пустяка, и они подрались. Сколько же им тогда было? Лет двенадцать? Тринадцать?
Ему стало трудно дышать, когда он снова увидел все это сейчас, в темноте. Они пихались, обзывались, все больше распаляясь и совсем теряя голову. Вокруг собрались соседские мальчишки – они кричали: «Врежь ему! Врежь!..» – а Барни со Стефаном все пихали и обзывали друг дружку… и тут Барни неожиданно наскочил на Стефана, со всего маху хватил его кулаком и сбил с ног, высвободив из себя все силы, – это было сродни взрыву, который опустошил его. Стефан упал и ударился головой о бордюрный камень, и кровь, хлынувшая из его раны, залила тротуар. Барни еще никогда не видел, чтобы кто-нибудь падал вот так – замертво. Он стоял и шатался, испугавшись, а вдруг и впрямь убил двоюродного брата, и в нем боролись противоречивые чувства: ему хотелось помочь и в то же время сбежать, – мышцы его вдруг напряглись, и он вздрогнул, как будто сзади его кто-то схватил.
Почему он тогда посмотрел на небо? Кого думал там увидеть?
