Сейчас, в тусклом свете, едва пробивавшемся сквозь шторы, он смотрел на свои руки и чувствовал то же напряжение и ту же подступающую дрожь и судороги в мышцах. В тот день с ним что-то случилось. С тех пор он уже не мог бить в полную силу. Что-то неизменно удерживало его. После этого ему приходилось драться с другими мальчишками, и всякий раз, когда он нацеливался ударить, сзади или изнутри что-то сдерживало его и ослабляло удар. И его уже стали побивать те, над кем он прежде одерживал верх. Сколько бы он ни злился, доводя себя до белого каления, сколько бы ни старался выплеснуть наружу всю свою ярость, ему нипочем не удавалось разойтись в полную силу – освободиться от нее целиком. В последнюю минуту он всегда пасовал и, пасуя, боялся все потерять. Он ощущал какой-то животный страх перед своей собственной силой, и необузданный нрав – в точности как у его отца – сдерживал его и в прочих делах, за какие бы он ни брался. В занятии скульптурой, полных переживаний отношениях с другими людьми и, наверное, даже в сексе.
Сейчас, хотя Стефан и занял его место в отчем доме, сроднившись с его родителями, Барни не питал к нему ненависти за это. Стефан вырос и стал добропорядочным человеком, но он так и не женился, и не покинул гнездо Шутареков. Барни точно знал – Стефан даже ни разу не ночевал где-то еще. Такое впечатление, что, когда он обрел новых родителей взамен собственных, ему было страшно их бросить.
Стефан ходил в Хамтрамкский муниципальный колледж, потом учился в университете в Детройте, а когда получил диплом учителя, поступил на работу в неполную среднюю школу здесь же, в Хамтрамке. У него не было ни любимой девчонки, ни просто подружки, и все эти годы, с тех пор как Барни сменил имя, повздорил с отцом и стал жить своей жизнью, он непрестанно задумывался: что же за страх мог удерживать тридцатилетнего малого в положении истинно детской зависимости от новообретенных родителей – неужели тот самый страх, что пробудился в нем после той драки? Быть может, в тот день, когда Барни огрел Стефана кулаком, он убил что-то внутри него, оставив лишь живую физическую оболочку? О господи, хоть бы это было не так!
Барни закрыл глаза и постарался выбросить из головы неотвязную картину: мать с отцом сидят в своей квартире, а рядом с ними – Стефан. Глупо зацикливаться на этом. Он сам тому причиной – благодаря своему нраву и упрямству. Отныне Стефан их единственно желанный сын. Так зачем думать о них? Господи, до чего же больно было ему видеть, как Стефан утешает его мать, как он встает между ним и отцом, когда старик разошелся не на шутку, – словно он, Барни, был чужаком.
Сейчас ему очень хотелось расплакаться. Он чувствовал, как изнутри на него что-то давит, силясь высвободиться. Он, конечно же, расплакался бы, если бы мог, потому что слезы переполняли его, и избавился бы от них, потому что они так и просились наружу. Слезы очистили бы его – и ему сразу полегчало бы. Но дать им волю он не мог! Его всегда что-то одергивало. «Сам виноват», – проговорил он, обращаясь сперва к стенам, а затем к потолку и наконец к подушке. Но ни утешения, ни помощи ждать было неоткуда, и Барни уставился в темноту, понимая, что отныне ни он никого не назовет отцом, ни его самого так уже никто не назовет, а сам он уже никого не назовет сыном, так же как и его самого так уже никто не назовет.
Нескончаемые разъезды по местам, где он успел побывать за три недели после аварии и перед дезактивацией, казались одним сплошным кошмаром: приходилось снова и снова переживать одни и те же события, встречаться с одними и теми же людьми, повторять одни и те же слова, проходить одними и теми же путями.
Радиоактивность обнаружилась на автозаправках, где Барни останавливался, заправлялся и пользовался туалетом, в ресторане «У Алекса», где они обедали вечером, когда Карен вытащила его в город на балет в «Масоник-темпл» (незначительное количество радиоактивной пыли было выявлено в центральном проходе, бельэтаже, третьем ряду от перил, а также на зрительском кресле, и Макнайту пришлось срезать четырехдюймовый образчик его кожаной обивки).
