– У Барни есть свои, довольно строгие представления о религии и мистицизме. Он всегда решительно отвергал все, о чем ты говоришь.
– Ах, меня это не волнует, – сказала Майра. – Мои представления проистекают из вселенского источника. А он глубже любой религии или мистицизма. И омывает то, что имеет отношение к творческому духу, – любой художник это поймет.
Карен на мгновение смолкла, оценивая выражение глаз сестры.
– Я же говорила тебе, когда-то он был в тебя влюблен. Думаешь, это не помешает?..
– Это не имеет к делу никакого отношения, – резко выпалила Майра и чуть погодя, осторожно понизив голос, прибавила: – Ты стала куда красивее меня.
По тону Майры она поняла, что ее брак с Барни был чисто физическим. Карен вдруг задумалась, а не совершила ли она ошибку, – может, стоило попросить Майру оставить его в покое и перенацелить свое миссионерское усердие на кого-нибудь другого? Майра как будто испытывала себя – сможет ли убедить неофита; как будто она говорила – хоть я и уродина, все равно смогу вырвать его из твоего духовного мира.
– Хочешь, я уеду, – проговорила Майра.
– Вовсе нет. Ты же моя сестра. И чувствуй себя здесь как дома. Барни разумный взрослый человек. Я не претендую на его душу. Его мир – его работа. А мой – подготовка к родам. Если ты можешь ему чем-то помочь, я не вправе мешать.
Судя по разгоряченному лицу Майры, ошибки быть не могло. Карен показалось, что во время обеда Майра не сводила глаз с Барни. Неужели она сумеет его охмурить? Пока трудно было сказать, чем все обернется. Ладно, будь что будет, решила Карен, пусть она делает, что хочет.
– Я лягу пораньше, – сказала Карен. – У меня был трудный день.
Происходило что-то непонятное. За обедом Карен неотрывно наблюдала за Майрой, а Майра – за ним. Поначалу Барни подумал, что сестры собирались сообщить ему что-то насчет ребенка, но, поскольку за все время обеда ни одна из них не обмолвилась об этом ни словом, он решил, что Карен велела Майре о чем-нибудь его попросить. Но о чем? Карен дала это понять, сказав, что хочет лечь пораньше, и оставив их вдвоем. Скоро все выяснится.
Майра ушла в гостиную и села на диван, поджав под себя ноги.
– Барни, когда же ты покажешь мне свои работы, ну хоть что-нибудь?
– Не сейчас, – ответил он. – У меня еще ничего не закончено.
– Почему же?
– Я делаю то одно, то другое. Экспериментирую. И пока ничего не выходит. Меня все не устраивает – не то что раньше.
– А что такого, если я взгляну хоть одним глазком на то, что пока не доделано?
– Нет… знаю, это звучит глупо, только я не люблю, когда смотрят мои работы, пока они не закончены. Хватает одной одобрительной улыбки – и ты оставляешь все как есть, хотя можно было бы кое-что исправить. А бывает, один неодобрительный взгляд ввергает тебя надолго в депрессию.
Майру его слова, похоже, разочаровали, и он уже было согласился взять ее с собой в мастерскую. Помолчав немного, она вдруг подняла на него свои голубые глаза.
– Барни, с тех пор, как я здесь, нам почти не удавалось с тобой поговорить. Известно ли тебе, что случилось со мной после того, как я ушла тогда из дома?
– Почти ничего. Знаю только, что ты так и не вышла за него. Ваша матушка говорила, ты какое-то время пролежала в больнице, а после ударилась в религию.
– Как думаешь, я изменилась?
– Да, в некотором смысле.
– Я приехала не просто так, Барни. Тебе никогда не приходило такое в голову?
– Ты говорила, что приехала помочь.
– Но не только таким вот образом. А кое-чем еще, – сказала она, обхватив руками свои колени, словно хотела свернуться в клубок. – Я чуть не умерла там, в Сан-Франциско.
– Я этого не знал. Думал, ты с головой ушла в свои дела. Сколачиваешь какой-нибудь союз рабочих-мигрантов или антивоенное движение – что-то в этом роде.
– Сначала так оно и было. Но довольно скоро все пошло прахом. Флойд меня бросил и вернулся к своей жене. Я тогда была беременна, сидела на игле, и вот осталась совсем одна в захудалом гостиничном номере. В ту ночь я умерла.
Барни не ожидал, что она вдруг станет исповедоваться. Он почувствовал себя неловко, но Майра продолжила свой рассказ, и ее голос, обволакивающий и убедительный как никогда, пленял его.
