– Но ведь Барни отдаляется от меня все больше. Ни о чем, кроме своей работы, он и думать не хочет.
– Я говорю не о Барни. – Майра улыбнулась и похлопала ее по руке. – Я имела в виду не в физическом смысле. – Но, заметив, как у Карен нахмурилось лицо, она заметила как бы вскользь: – Не бери в голову. Не будем вдаваться в детали. Главное – помнить, что ты должна совершить творческий акт – через веру – и привнести новое сознание в этот многострадальный мир. И я, будучи рядом, стану тебя наставлять. Теперь отдыхай, а я принесу тебе чашку теплого молока.
– Это необязательно.
– Слушайся старшую сестру, – сказала Майра, мягко, но настойчиво заставляя ее прилечь. – Я здесь, чтобы тебе помогать. А это значит, что все мелкие хлопоты ты должна перепоручить мне, чтобы самой отдыхать и готовиться к грядущим неделям. Ты отболела и нуждаешься в покое. Чтобы было время все хорошенько обдумать и восстановить душевные силы.
Она будет рядом – в некотором смысле это утешало. Карен прилегла на постель, кивнула. Майра улыбнулась и выключила свет.
– Отдыхай, размышляй и засыпай. В решающие мгновения нашей жизни мы открываемся для общения с мирозданием. Все в жизни происходит с нашего соизволения. Я принесу тебе что-нибудь перекусить на подносе.
– В этом нет нужды.
– Ш-ш! Тебе нужен отдых и покой.
Барни видел, что Майра стала членом их семьи. Поражаясь ее спартанской неприхотливости, он понимал, насколько сам, вместе с Карен, зависит от страсти потребления. Неужели вещи – главное в жизни? Неужто они подобны длинным-длинным поручням, помогающим удержаться на скользком откосе действительности? Майра готовила им по диетическим рецептам, и ее стряпня пришлась было ему по вкусу, но после первых же двух вегетарианских обедов он обнаружил, что в них не было ни грамма мяса. Тогда он запротестовал, не желая больше есть пирожки на клейковине с соевым фаршем, и потребовал для себя мяса, по крайней мере раз в день, она сдалась и стала стряпать себе отдельно.
Майра неоднократно просила посмотреть, над чем он работает, но Барни всякий раз от нее отмахивался. Ему не хотелось это показывать никому – во всяком случае, пока. Он бросил «Восходящую Венеру» и теперь экспериментировал с Мореходом, ставшим одной из мелких фигур на его причудливо-жестокой картине. Барни не знал наверное, куда заведут его эксперименты: он целиком положился на волю своего воображения, радуясь тому, что создает все новые образы, и едва ли представляя себе, что каждый новый образ олицетворял для него некое обязательство, которое связывало его если не с миром людей, то, по крайней мере, с миром его работы.
Но его разбирало любопытство: что же случилось с Майрой. Жесткие черты ее преждевременно увядшего лица и всклоченные волосы, контрастировавшие со все такими же проникновенными голубыми глазами, восхищали его. Он не раз намекал, что желал бы узнать, что с ней все-таки случилось, но она неизменно уклонялась от разговора на эту тему. Ей как будто не хотелось быть неправильно понятой, она словно выжидала, давая понять: всему свое время.
Майра часто уходила вечерами из дома и подолгу прогуливалась, как потом объясняла, по знакомым местам, где выросла; она ничего не боялась и пропускала мимо ушей предостережения Барни, говорившего, что это небезопасно.
– Кому нужна такая дурнушка? Мне уже давно не докучают ухажеры своими непристойными заигрываниями. Им довольно одного взгляда, чтобы оставить меня в покое.
Как-то ночью, через пару недель после ее приезда, Майру доставила домой полиция. Лицо разбитое, правый глаз едва открывается. Пуговицы на жакете вырваны с корнем, блузка разорвана; верхний ее конец она придерживала рукой, на воротничке виднелась кровь. За нею гнались двое – они избили ее, когда она прогуливалась по какому-то пустынному кварталу Элджина.
Майра оправдывалась, а Карен не выдержала и всыпала ей по первое число:
– Надо было вести себя осмотрительнее. Или ты не знала, что женщине опасно разгуливать по здешним окрестностям… в одиночку?
Майра взяла мокрое полотенце, которое протянул ей Барни, и покачала головой.
– Откуда я знала, что они станут приставать? – Голос у нее задрожал. – Ведь я, известное дело, уже давно не красавица. И была уверена, что они…
– Дело не только в этом, – заметил Барни. – Всем известно, что ты живешь у нас. Об этом теперь знает весь город. К тому же иным подонкам, которые охотятся на женщин, гуляющих по темным улицам, все равно, как они выглядят и сколько им лет. Иным убогим скотам доставляет удовольствие стращать одиноких женщин. Может, они и не собирались тебя изнасиловать. Им достаточно было бы просто тебя попугать. Но другим ублюдкам этого было бы мало – они могли бы тебя и прибить.
Барни видел – его слова расстроили ее, но он и не думал униматься.
