– Ч-чёрт, – она выпрямилась, посмотрела в потолок и глубоко вдохнула, – заткнись ради бога. Я очень не люблю, когда меня тошнит, но боюсь не сдержаться. Просто заткнись!
– Лен, может быть, ты не будешь разговаривать со мной в таком тоне?
– Нет, – отрезала она, – самое лучшее, что ты можешь сделать, – это просто заткнуться. Мне нужно увезти отсюда дочь. И если ты не хочешь, чтобы я ВСЁ ей рассказала, сделай себе одолжение – закрой рот.
Она резко открыла штору, сминая уют полумрака безжалостным белым светом. Разорённая постель, пыльный ковёр, тумбочка с кругами от стакана. Елену передёрнуло – вот тут, на этом месте, стоял бокал красного рифлёного стекла, из которого её поил Лёша.
– Слушай, прекрати! – Глеб вскочил с кровати, натянул домашние брюки. – Я имею право знать, что произошло? Что случилось, пока я спал?
– Я тебе скажу. И это будет последнее, что ты от меня услышишь, подонок! – Её глаза на свету сверкали холодными изумрудами. Лицо перекосило яростью. – Я вспомнила ВСЁ! Ты не просто знал, ты видел меня в тот день. В то проклятое утро первого января, на этой самой кровати, привязанную за руки и за ноги. И твой ублюдочный брат отдал тебе эти самые ключи с этим самым – мать его! – бело-красным брелоком!
– Лена, погоди… – ошарашенный Глеб сделал пару шагов назад.
– Ты можешь, глядя мне в глаза, сказать, что этого не было? Серьёзно? – Она схватила сумку. – Тебя здесь не было первого января? Ну, давай!
Желваки заиграли на его скулах.
– Я тут был, но, Лена… Это всё, что ты помнишь?
– А что, этого мало? Больше ничего не говори, – она выдохнула и обмякла. – Может быть, сейчас ты и не врешь… Глебушка. Но это ничего не меняет, меня от тебя тошнит.
При слове «Глебушка» он дёрнулся, будто от удара.
– Да, – закивала Елена, – всё так, мать твою! Не подходи к Кире. Я серьёзно. Если ты хочешь сделать хоть что-то хорошее, не приближайся ни к ней, ни ко мне. Забудь о нашем существовании. А мы забудем о твоём.
Она вышла из комнаты, Глеб тут же вышел за ней:
– Лен, погоди.
– Тихо, – они снова оказались на кухне, – я пойду к дочери. Уходи. Я ничего не хочу ни знать, ни слышать, достаточно с меня сказок. Вчера вечером ты говорил, что вообще ничего не знал. Уйди, Глеб, просто уйди, я разбужу её, мы быстро соберёмся и тихо уедем. Никаких вещей мне не нужно, если что-то забудем, просто выбрось.
– Господи, – он взялся руками за голову, – бред, просто бред.
Она не слушала, ещё раз обернулась, убедилась, что он ушёл в спальню, – и вошла в комнату, где спала дочь.
– Детёныш, просыпайся, – она легко тронула её, – просыпайся, нам нужно ехать.
Кира открыла глаза, увидела мать:
– Куда? Я хочу ещё поспать.
– Домой, – Елена встала и подала ей вещи, – давай, одевайся быстренько, дома доспишь.
– Что случилось, мам? А Глеб? – Кира всунула ноги в штанины «беременного» комбинезона. – Глеб поедет с нами? Мне что, нужно бояться или как?
– Бояться не нужно. – Елена говорила спокойно.
– А Глеб? – снова спросила дочь.
– Нет, – чётко сказала она, – собери вещи, которые нужны, всё остальное – потом.
– Мы вернёмся? – спросила Кира с надеждой.
– Нет. Поторопись.
Было в Еленином голосе что-то такое, что заставило Киру не выяснять ничего и не пререкаться, а просто сделать то, о чём она просит.
