Прикованная полностью

Я хватаю первую попавшуюся книгу и ложусь на кровать. Поднимаю спинку – больничные койки такие удобные!

Мне хочется наклеить пластырь на рану, подуть на ожог… Я не хочу вспоминать прошлое. Потому что давно не принадлежу ему. Книга – мой пластырь, мое забвение.

Я переключаюсь, размышляя, что может означать «5 ф.» в её записке?

Мне приятно узнать о ней что-то личное. Как она смогла написать? Чем? Малюсенькие буковки выведены чётко, чем-то коричневатым, похожим на засохшую кровь. Чем она писала? И на чём? Вырвала клочок из книги? Может быть, затаила ручку или карандаши? Вряд ли.

– Мамочка, пора спать. – Самый ненавистный голос на свете! Но единственный, который я слышу. Ах да, теперь иногда ещё и Машин.

– Да-да, сыночек.

Сверху из небольшой коробки телескопически выдвигается труба, в самом её низу небольшая ниша, в которой лежит ключ. Это ещё одно нововведение.

Я пристёгиваю себя к наручнику, который болтается на бортике кровати, – и кладу ключ обратно. Труба змеёй втягивается вверх и снова становится едва заметной коробкой. Утром процедура повторится, ключ спустится, и я себя отстегну.

Верхний свет медленно гаснет, по периметру моей клети загораются ночники.

Если мне среди ночи захочется в туалет, то я должна буду либо терпеть, либо обмочиться. Это не самое страшное – казённая больничная койка предусмотрительно обита клеёнкой.

Я поворачиваюсь на бок так, чтобы не дёргать руку, и говорю:

– Доброй ночи.

До ночи было ещё далеко, а Елена чувствовала себя ужасно уставшей. Она посмотрела на часы – до конца рабочего дня оставалось ещё много.

«Уйду сегодня пораньше, гори оно всё огнём».

Операционные дни обычно пролетали незаметно, чистая медицина – то, что она любила куда больше бумажной рутины. Но этот день застрял где-то посередине – и не желал сдвигаться с места. После двух быстрых и успешных операций время будто застопорилось, она то и дело смотрела на часы в ожидании вечера, а лучше – ночи, когда можно будет наконец рухнуть в кровать и попытаться уснуть.

Следила она за временем ещё и потому, что вот-вот должен был прийти сын Лотовой, которую они вчера госпитализировали.

– Вера, скажите, когда он придёт, – Елена просматривала документы пациентки, – да-а-а, ей не повезло со звёздами.

– Плохо дело? – обернулась медсестра.

– Плохо, – доктор посмотрела на неё поверх очков для чтения, – я не вижу контрольных анализов по месту жительства. Есть только наша выписка и свежие тесты. А промежуточных нет. Она что, нигде не наблюдалась?

Верочка пожала плечами:

– Всякое может быть.

– HER2-положительный, – Елена перелистнула страницу, – ничего хорошего. И метастазы в лимфоузлах.

– Ого! – Верочка едва ли не присвистнула. – Да, звёзды ей так себе карты раздали. Оперировать?

– Обязательно – и как можно скорее, – доктор задумчиво потёрла переносицу, – пригласите её сюда.

Через пятнадцать минут перед ней предстала исхудавшая до костей, доедаемая раком женщина. Бледная, спокойная, с несвежими седыми волосами, забранными в крысиный хвостик, одетая в длинную до пола юбку и сверху во что-то бесформенное. Она настолько изменилась с их последней встречи, что Елена едва узнала ее. Лотова казалась почти прозрачной, плоской, будто нарисованной.

– Как ваши дела, Светлана Леонидовна? – спросила Елена приветливо, как всегда, общаясь с пациентами.

– Судя по тому, что я снова здесь, – не очень, – тихо ответила женщина. – Лучше расскажите вы: как у меня дела, доктор?

– Буду честна, – Елена посерьёзнела, – дела действительно не очень. У меня к вам вопрос – я не вижу в карте отметок по месту жительства. Вы наблюдались?

Светлана Леонидовна потупила взгляд: