В ней омою я очи ясные,
Не оставив от сна ничего,
На устах своих Солнце красное
Чтобы с именем встретить Его.
Что ты снишься мне, милый, тревожно?
Не решаешься что мне сказать?
В мои мысли вошел осторожно
И остался в постели лежать.
Нет ни шуток, ни прикосновений:
Нужно что-то другое успеть…
Твоя очередь – лечь на колени,
А моя – колыбельную спеть.
Вкусом слёз не расстрою солёным,
А приглажу за прядию прядь,
Чтоб ты встал от меня окрыленным
И чтоб снился с улыбкой опять.
Знаю, что снова я буду плакать.
Знаю, что снова паду к иконам.
Знаю, что снова вернутся страхи.
Знаю, что снова мне будет больно.
Но Несмеяной[18] совсем уж тошно
Стоя глядеть на тебя в окошко.
Дай прикоснуться – скажи, что можно!
Дай не «дожить», а «пожить» немножко!
В век скоростей желаний много –
До Солнца хочется достать,
Жар-птицу, рог Единорога[19]…
И часть себе – царям под стать.
Но обретя, что будем делать:
Как сохранять и чем кормить?
И на того, кто нам поверит,
Души ли хватит, чтоб любить?
Не стоит брать всего, что хочешь,
Не нужно пробовать всего:
Балют[20] не стану есть я точно,
Не сдам младенца в Гришнешвор[21].
И, чтобы не попасть в инферно[22],
Не стану убивать котят.
И не попробую, наверно,
Ни джанк, ни лизер[23], ни… тебя.
На все желания твои кивала: «Да!»
Во все фантазии вплеталась горячо
И никогда (ты слышишь? Вспомни!), никогда
Не убирала своё верное плечо.
Я соглашалась; даже в дни больших потерь
Отказа не было. «Мы сдюжим!» – был ответ.
И лишь когда закрыть хотел ты дверь,
Моё незыблемое вдруг услышал «Нет».
Да, я всё муз терзаю –
Покоя не даю,
Их триггером пугаю,
Мотивами кормлю…
Резвятся мои музы,
Шершавят пальцекисть…
А мне б у дяди Фрунзе[24]
Гранит науки грызть.
И что ни стих – молитва,
Акафист и кондак[25].
Мне в Шамордино[26] жить бы…
Прости, но как-то так.
Вы замечали, что вода по трубам
Скребется мышью, загнанной за печь,
Иль домовым, ворчащим и угрюмым,
Что обречен огонь в печи стеречь.
Иль стук в ведро молочных струек утром,
Что злит того, кто смог чуть свет прилечь…
Непросто дать воды горячей людям,
Еще сложнее то тепло сберечь.
Вижу, как будто бы прямо сейчас,
Гумилева с Ахматовой:
Полуподвальный семейный Парнас[27],
Эти ссоры как шахматы…
В брани смешались и солнце, и мрак,
И мольба о Спасении…
Слышен уже и над ними кондак
Об упокоении.
Скучай, пожалуйста, по мне:
Не забывай нравоучений,
Моих попыток попеченья…
Скучай, пожалуйста, по мне.
Скучай, пожалуйста, по мне:
По поздравленьям новогодним,
По сообщеньям неугодным…
Скучай, пожалуйста по мне.
Скучай, пожалуйста, по мне:
По байкам, шуткам и гримасам,
По без вина безумным танцам…
Скучай, пожалуйста, по мне.
Скучай, пожалуйста, по мне:
По этим строчкам стихотворным,
По секстам писем сумасбродным…
Скучай, пожалуйста, по мне.
Скучай, пожалуйста, по мне:
По пирогам, ночным советам,
Как я по мартовским букетам…
Скучай, пожалуйста, по мне.
Но коль не станет сил скучать,
И мои скрепы растворятся -
Не стоит этого бояться.
Вернись, чтоб рядом помолчать.
Ты приближаешь его губы на экране
И как в болоте вязнешь в пикселях зрачков,
И ноготками, как Кит Мун[28] на барабане,
На телефоне пишешь Новый Часослов[29].
Эльфийских ушек не достигнут эти строки,
Не ранит пальчики небритая щека.
Как на проверочной работе на уроке,
Ты жизнь списала… Чтоб «наверняка».
На пальцах – пальцы, на щеке – рука,
Та ночь – Эдип, загадку разгадавший[30].
Моё «Нельзя» меж нами как река,
Как меч, Изольду от Тристана отделявший[31]…
Я не коснусь твоих уставших стоп,
Не заберусь под куртку и под поло,
Но верь: смогу в краю безгрешных снов
Твоею Галой стать и Айседорой[32].
Уходит Август, скор и молчалив.
Хочу уйти за ним по Млечному пути,
На холм Венеры очи опустив,
Щекой прижавшись к линии Судьбы[33].
В его ладони в душный летний день
Оставить нежный долгий поцелуй
И, облачась в сентябрьскую тень,
Себе сказать: «Не жди и не ревнуй».
Грею руки над жидким азотом,
Сургучом заливаю глаза,
Прячу ноги под мраморным гнетом,
Пока не миновала гроза.
Где украдкою, где-то открыто,
Где воочию, где-то тайком
Я разбитые с дуру корыта
Крою бранью и акростихом.
«Ты слышишь: ветер завывает в парусах?
Ты слышишь зов Дидоны, мой Эней[35]!»
Да только зря: ведь Рим в его мечтах,
И жалость вряд ли испытает Странник к ней.
Она всё знает и сама в огонь идёт.
Не так ужасен меч, как едкий яд измен.
И даже если б не уплыл троянский флот,
Сегодня вновь разрушен будет Карфаген.
Она шла по камням, как по острым ножам,
И в душе так боялась упасть.
Даже «Страсти Христа»[37] на цветных витражах
Не могли погасить эту страсть:
Эту желчь, эту злость, эту боль под ребром,
Ярость словно с цепи сорвалась…
Где тот Ангел, пронзающий сердце копьем?
Где Терезы Авильской экстаз?
Сидит надиту
В шумерском храме –
Ты жди,
Жди
Жди…
