Принеси мне их сердца полностью

Из горла Люсьена вырывается нервный смех, и даже Фиона издает короткий вымученный смешок. Облегчение – отличное лекарство, оно мгновенно успокаивает людей. Малахит настаивает, что он в порядке, и Фиона замечает, что на взрыв мог сработать сигнал тревоги и нам надо уходить. С помощью Люсьена она аккуратно подходит к сейфу и начинает подбирать код к секретному замку, оставив меня накладывать шину из обломков шкафа на ногу Малахита.

– Ты всегда носишь с собой бинты? – спрашивает Малахит, когда я достаю сверток из сумки.

– Только если знаю, что компанию мне составит самый отбитый подземник, – саркастически отвечаю я. Он фыркает.

– В свою защиту могу сказать, что я лишь пытался ускорить события. Шатание возле костей валкеракса не шло на пользу Люсьену. Или Фионе.

– Воспоминания – опасная штука, – бормочу я.

– Порой ты оказываешься у них в плену, – соглашается он. – Но если они есть, ты можешь вспоминать, возвращаться к ним, проживать их по новой, когда жизнь становится слишком жестока, – думаю, это того стоит.

Я смеюсь, поскольку больше ничего не остается, и в этот момент понимаю, что мой смех здесь, в Ветрисе, практически всегда был пропитан отчаянием.

Фиона находит в сейфе то, что искала – один-единственный свиток пергамента, – и мы умудряемся выбраться из люка как раз в тот момент, когда в трубе раздаются шаги стражей-келеонов. Я так счастлива вновь видеть тройную луну, вдыхать свежий ночной воздух. Мы тут же срываем с себя балахоны и уходим прочь, стараясь побыстрее вырваться из длинной тени Восточной Башни. Малахит превозмогает боль, Фиона и Люсьен выглядят изможденными, Фиона тяжело опирается на свою трость. Я в полном порядке и направляюсь к одинокой скамейке, скрытой от дороги густыми зарослями красных деревьев из Авела. Даже Фиона не скрывает облегчения при мысли об отдыхе, и мы усаживаемся на скамью.

– Только чтобы перевести дух, – настаивает она.

Я понимаю, что это затишье перед бурей, и не ошибаюсь. Первой заговаривает Фиона.

– Я прочитала. Это детальное описание меча Варии, почерк моего дяди, составлено за день до того, как двору сообщили о ее смерти. Я была… Я была права. Все это время я была права.

Люсьен сжимает кулаки, и Фиона продолжает:

– У меня мало времени. Он заметит пропажу и начнет поиски. Максимум через пару дней он выяснит, что это была я.

– Что ты собираешься делать? – спрашиваю я. Она слабо улыбается, сжимая в руке пергаментный свиток.

– Передать это королю. И бежать. Спрятаться там, где дядя меня не найдет, пока он не окажется за решеткой и не лишится своего влияния.

– Послезавтра охота. – Люсьен вытирает пот со лба. – Под шумок как раз сможешь спрятаться и переждать.

Фиона отвечает усталой улыбкой.

– Буду признательна.

Повисает неловкая пауза, первые рассветные лучи прорываются из-за горизонта, освещая четырех странных молодых людей.

– Прости, Люсьен, – бормочет Фиона. – За истерику.

Люсьен окидывает взглядом ее усталую фигуру. Затем кладет локти на колени, а подбородок на руки, и говорит:

– Все в порядке. Прости, что не поверил тебе раньше насчет Гавика.

– Можете официально считать меня растроганным, – тянет Малахит. Я пихаю его несломанную ногу.

– Заткнись.

Он смеется, Люсьен закатывает глаза, а Фиона слегка качает головой. Рассвет расчерчивает ночное небо ярко-алыми ранами. Стражи стекаются к Восточной Башне, сначала по капле, затем струйками, а потом непрерывным потоком. Их голоса доносятся из-за деревьев, нас они не видят.

– …Багровая Леди засекла магию в этом районе.

– …ты уверен, что умники истолковали все правильно?

– Энциклопедисты не идиоты; конечно, они все проверили.

– …внушительный магический импульс из-под земли…

Мы четверо обмениваемся взглядами. Малахит бормочет первым.

– Дело не в рунах. После смерти валкеракса они инертны.

– А взрыв вызвала ловушка с белой ртутью, – замечает Фиона. – Не магия.

– Тогда что случилось? – хмурится Люсьен.

Я сдерживаю желание рассказать им, что Малахит был на грани смерти. И простой «массаж» груди, который делал Люсьен, нипочем не вернул бы его обратно. И то, как внезапно Малахит сел, пришел в сознание, как и без того черные глаза Люсьена засветились еще большей тьмой в ту секунду…

Это было похоже на магию.

Когда мы расходимся в разные стороны – наплыв стражей заставляет нас соблюдать осторожность и уходить по одному, – я смотрю Люсьену в спину. Род Д’Малвейнов восходит к ведьмам. Ведьм тоже можно обратить в Бессердечных, но в книгах, хранившихся в хижине Ноктюрны, я прочла, что это худшее, что можно сделать с ведьмой, хуже убийства. Унизительный приговор. Чудовищная пытка.

Люсьен оглядывается на меня, в его черных, как полночь, глазах таится улыбка.