Ее улыбка светится гордостью, и мое отсутствующее сердце отчаянно колотится в груди при мысли о том, что она может мной гордиться, после всех моих сомнений, после стольких ошибок. В этот миг она словно мама, которую я не помню. Кто-то, кому не все равно.
Мы с И’шеннрией обсудили, что она будет делать после того, как я заберу сердце принца во время охоты. Пробежались по всем деталям, обсудили, как она сбежит в леса, где ведьмы обещали ей убежище. Реджиналл, Мэйв, Фишер, мальчик-конюх Перриот – все едут с ней. Как только я нападу на Люсьена, они станут предателями своего народа.
А я – предателем принца. Фионы и Малахита. А еще лгуньей и чудовищем. Чудовищем, породившим другое чудовище, и все ради собственной свободы.
– Карета подана, леди И’шеннрия! – зовет Реджиналл. Я подавляю сжимающий горло страх и улыбаюсь И’шеннрии.
– Пора.
Она кивает и помогает мне залезть в карету.
– Будь осторожна, Зера. За городом я мало чем смогу тебе помочь.
– Отдыхайте, тетушка. – В последний раз пытаюсь поддразнить ее я. – Вы уже достаточно для меня сделали. Теперь моя очередь отплатить вам за все.
Она в последний раз напутствует Фишера доставить меня на место в целости и сохранности, и лошади трогаются. И’шеннрия машет мне на прощание, стоя на лестнице, до тех пор, пока не превращается в ярко-зеленое пятнышко на горизонте. Глядя, как ее фигурка и особняк становятся все меньше и меньше, я начинаю скучать по ней, по дому, которым она так рисковала, чтобы помочь мне.
Рана на предплечье почти зарубцевалась, хотя все еще болит. Синяк после прыжка из окна ванной на дерево пульсирует в районе ребер. Не слишком приятно, но я понимаю, что именно так себя и чувствуют люди – заживающие раны причиняют боль. Просто теперь я отдыхаю в прохладной тени человеческого бытия после стольких лет на палящем солнце.
На лужайке перед дворцом тренируются стражники, мечи, которыми они пронзают манекены, ярко сверкают. Отпускают ли они шуточки, что эти чучела – ведьмы? Или Бессердечные? Как сильно им хотелось бы убить меня или таких как я? В мгновение ока манекены обретают плоть и кровь – у одного из них лицо Ноктюрны. Другой становится Кравом, его маленькое тельце сломано и обездвижено, третий – Пелигли, в царапинах и ушибах. Последний манекен обретает облик истекающей кровью И’шеннрии.
Я не позволю этому случиться. На кону не только
Обрести Люсьена. Обрести счастье.
Манекен с лицом И’шеннрии повторяет ее голосом:
Я хочу стать человеком. Но каким человеком я стану, если рядом не будет любимых? Каким человеком я стану, если придется стольких предать? Я хватаюсь за медальон и тихо говорю, глядя на пол кареты.
– Что, если все это время я была ослеплена своим горением, тетушка?
За пределами города красота лугов немного подлечивает мои раны. Мы направляемся в противоположном направлении от Костяной дороги – на восток, а не на запад. Фермеры ухаживают за садами, в которых полно кислой вишни и розовых слив и круглые, похожие на луковки, сахарные листья свисают с веток. Волны невидимых цикад в траве рокочут и перекликаются друг с другом. Я высовываюсь из окошка и подставляю лицо ветру, мечтая, чтобы он развеял мои темные мысли. Мы проезжаем так близко к ферме, что одна малышка, помогающая собирать урожай с проволочной изгороди, протягивает мне сахарный лист.
Съешь ее. Перережь ей глотку, пусть истечет кровью, – требует голод.
Прежде чем я успеваю поблагодарить девочку, она уходит дальше в поля, оставляя мне фрукт, в который я тут же впиваюсь зубами. Не для того, чтобы утолить голод, но для успокоения нервов, даже если спустя несколько минут мне придется смахивать кровавые слезы. Я смотрю, как мимо проплывают земли: маленькие деревушки и дозорные пункты, полные пыли и собак, побелевшие руины селений, разрушенных во время войны и брошенных. Вдоль дороги братские могилы, отмеченные заросшими мхом памятниками в виде глаза Кавара. Шрамов Пасмурной войны здесь осталось так много.
