Принеси мне их сердца полностью

Я открываю окно и смотрю, как солнце ползет по небу. В отличие от леса Ноктюрны Ветрис постоянно находится в движении. Он меняется вместе с солнцем – полдень окрашивает его в снежно-белый, пока вечерние тени еще прячутся в глубоких щелях между зданиями и дорогами, напоминая темные вены. Закат заставляет город краснеть. Господа в кружевных нарядах и изящных шляпах прогуливаются парами и поодиночке, раскланиваются друг с другом, курят длинные сигареты и проверяют карманные часы. Деревья чуть заглушают городскую суету, но звон башенных часов, отбивающих полдень, даже здесь слышен ясно и отчетливо. Нектарницы и журавли кружат рядом друг с другом, и я упиваюсь яркостью их оперения. И ни одной вороны в поле зрения.

Стук в дверь отрывает меня от созерцания заката. Я открываю и вижу накрытый крышкой серебряный поднос с чем-то теплым. Пытаюсь отыскать глазами Реджиналла или Мэйв, но коридор пуст. Забрав поднос в комнату, я поднимаю крышку – рагу из бобов и ягненка с мягким кусочком хлеба. Запах непередаваемый. К тарелке приложена маленькая записка: «Мастерство приходит с опытом».

Почерк И’шеннрии безупречен. Я беру серебряную ложку. Она права – если мне придется неделями есть человеческую пищу, лучше как следует подготовиться. Пробую маленький кусочек, вкус такой же, как я помню, теплый и острый. Просто невероятно – я отправляю очередную ложку в рот, затем еще одну. Ради такого вкуса не страшно принять грядущее возмездие.

Я выдерживаю десять минут, затем боль пронзает меня, словно раскаленное железо. Я плачу. Плачу кровавыми слезами, пока мое бессердечное тело отвергает любое, даже самое маленькое проявление нормальности, человечности. Когда худшее позади, я лежу на прохладном деревянном полу, прерывисто дышу и вновь считаю черные ромбы.

Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять. Шорох аристократ. И вор. В голове вспыхивает обсидиановая искра, окутанная тайной.

Тридцать, тридцать один. Теперь я тоже аристократка. Беру свой золотой медальон, открываю его и смотрю на кусочек сердца, бьющийся внутри, сильный и жалкий одновременно. Такой маленький. Неполный. Я была неполной слишком долго. Тридцать два. Тридцать три.

Прямо здесь и сейчас, пусть это и больно, – я могу притвориться полноценной. Свободной. Человеком.

Я снова берусь за ложку.

Оказывается, даже для бессмертного магического раба нет ничего хуже, чем бодрствовать всю ночь.

Наверное, отчасти Бессердечные спят именно поэтому – ведь существует ничтожно мало альтернативных способов убить время или отключить мозг. События дня проносятся у меня в голове хаотичным потоком. Шорох, исполненный самомнения, с его широкими плечами и твердым торсом. Крав, Пелигли. Надеюсь, они в безопасности. Надеюсь, я в безопасности. Боги, надеюсь, это место меня не убьет. А если и так, я бы хотела получить небольшое предостережение. Хотя бы за день – успею сбежать со всеми этими чудесными платьями, которые мне купила И’шеннрия, но этого времени не хватит, чтобы избавиться от чувства вины.

В окна заглядывает солнце, и я понимаю, что потратила всю ночь на тревоги. Я сажусь, чтобы вновь посмотреть на рассвет, который сегодня еще роскошнее, чем вчера. Никогда от этого не устану. Сколько рассветов мне осталось, интересно? Сколько еще я смогу увидеть, прежде чем голод заставит меня кого-нибудь убить? Прежде чем совершу одну-единственную ошибку и расплачусь за это смертью?

– Не будь плаксой, – шепчу я самой себе. – Ты же справлялась в лесу.

У меня будет тысяча рассветов. Я буду контролировать голод, говорить правильные слова, завоюю внимание принца, получу его сердце и покончу с этим.

Я жду до тех пор, пока не слышу возню на кухне, и лишь тогда вылезаю из кровати. Надеваю прекрасное белое льняное платье и прячу медальон под воротник. На лестнице меня встречает чудовищно вкусный запах свежего хлеба с маслом. Боги – как давно я не чувствовала запах свежеиспеченного хлеба? Ноктюрна никогда не ела ничего кроме овощей и пшеничных лепешек.

Посреди гостиной располагается впечатляющий массивный стол. И’шеннрия в сиреневом платье с рюшами до самого подбородка, надежно скрывающими шрам на шее, уже сидит с одного конца. Она делает мне знак занять место напротив. Стол такой длинный, и мы так далеко друг от друга, что меня невольно разбирает смех.

– Что-то смешное? – приподняв бровь, интересуется И’шеннрия.

– Меня просто умиляет стремление ветрисианцев перекрикиваться через стол.

– Это не так, – холодно отвечает И’шеннрия. – Я просто не считаю нужным сидеть рядом, чтобы контролировать тебя.

Ну конечно, не считает. Какой человек в своем уме захочет есть рядом с Бессердечной? Неважно, насколько она сдержанна и титулована, неважно, насколько хорошо она владеет собой, она все равно боится. Нет необходимости заявлять об этом вслух, я и так это чувствую.