Воспоминание об этом сне – или правильнее называть его кошмаром? – быстро вытесняется реальностью. Все следующее утро я провожу, примеряя платья, в попытке избежать встречи с И’шеннрией, убежать от собственной детской ревности к их отношениям с Фионой. Рюши скрывают мой гнев. Шелковые перчатки помогают моим рукам выглядеть чистыми, не запятнанными кровавыми грехами, о которых известно лишь мне. Зеркала шепчут, что я красива, хотя в отражении я вижу лишь уродливую, извивающуюся тьму вместо сердца, сочащуюся из всех пор моего тела. Пускать Мэйв, чтобы помочь мне принять ванну, я отказываюсь, и в конце концов пожилая женщина уходит с тяжелым вздохом.
Сегодня званый обед – помню, И’шеннрия говорила об этом. И вместо того, чтобы готовиться, я запираюсь в комнате. Выхожу лишь чтобы поесть на кухне свежей печенки, однако И’шеннрия меня не замечает и даже не здоровается. Она сидит в гостиной и читает. Но возвращаясь обратно с кухни, я замечаю ее в холле. Она что-то крепит к стене – огненный календарь. Дощечка из дорогого красного дерева, тонкая, но прочная, а на ней ровными рядами вырезаны дни месяца. И’шеннрия подносит свечу к дате на дощечке, и пламя едва-едва облизывает поверхность. Жар оставляет темную отметину на этой дате, означающую, что день закончился. Двигаясь по ряду дальше, И’шеннрия отмечает миновавшие дни. С сегодняшнего дня до Зеленалия осталось полторы недели.
Закончив, И’шеннрия молча окидывает меня многозначительным взглядом и возвращается к чтению. Каждая темная отметина словно бы насмехается надо мной, оглушающе хохочет над моим грядущим провалом. У меня осталось не так много времени, и И’шеннрия ясно дает это понять.
Что я делаю? Есть более важные вещи, чем спутанный клубок моих эмоций. Крав, Пелигли. Они рассчитывают на меня. Моя собственная свобода зависит от меня. Однажды, став свободной, я смогу сколько угодно предаваться депрессии, но сейчас я беру себя в руки и надеваю платье, достойное королевского двора, – алый бархат и оранжевая тафта, цвета самого яркого заката. Стук в дверь выдергивает меня из размышлений. Я разрешаю войти, и появляется Реджиналл со смущенным выражением лица.
– Миледи.
Я вздыхаю.
– С истериками покончено. Не нужно убеждать меня выйти.
Реджиналл открывает и тут же закрывает рот.
– Рад слышать это, миледи.
Я молчу. И’шеннрия отправила его вместо того, чтобы прийти самой, потому что он бывший Бессердечный. Она думает, он знает меня лучше. Или, может, слишком боится меня, чтобы подойти лично. Я надеваю жемчужный браслет, тихо восхищаясь его радужными переливами в солнечном свете.
– Я не могу позволить, чтобы что-то вставало между мной и сердцем принца, – в конце концов произношу я. – Ни чувства, ни голод. Ничто.
– У вас проблемы, миледи? – спрашивает Реджиналл. – С контролем голода?
– Ты, должно быть, забыл, как трудно его контролировать в принципе.
Реджиналл молчит, а затем:
– Может, и так. Это было много лет назад.
– Ты безупречно управляешься со щеткой и неотвратим, словно ураган, с сукном для полировки, – добавляю я. – Но над формулировкой острых вопросов стоило бы поработать.
– Когда-то давно, миледи… во время войны мы нашли способ, чтобы подавлять голод.
– О, я знаю, как его подавлять, – уверяю я. – Сожрать сотню или около того еще кровоточащих органов обычно помогает.
– Прошу прощения, оговорился. – Реджиналл терпеливо поглаживает усы. – Я имел в виду подавить голод полностью. Абсолютно.
Я сглатываю. Небо голубое. Океан сделан из хрусталя. Голод невозможно подавить полностью. На этих истинах строится реальность. Голод слишком могуществен и всеобъемлющ, всегда. Он преследует меня во снах и во время бодрствования. Но если это правда… если есть способ усмирить его… я вновь смогу почувствовать себя человеком. Полноценной.
– Как? – спрашиваю я.
– Это требует практики, миледи. А результаты… – Его голос прерывается. – Бывают непредвиденные побочные эффекты.
– Например?
– Голод не…
Я выдыхаю.
– Кровоточить? Как когда я ем человеческую еду?
– Да. В обоих случаях голод восстает против наших действий: человеческой еды, попыток его подавить… Боль ломает нас, не так ли? Словно в предупреждение остановиться и прекратить делать то, что делаешь.
– Ты говоришь так, будто он живой.
– Этого я не знаю, миледи. Знаю лишь то, что чувствовал и видел. Порой те Бессердечные, которые научились подавлять голод, мыслили настолько ясно, что их разум был чище зимнего ручья. Не важно, как отчаянно ведьма приказывала им драться, не важно, насколько они были голодны, они могли противостоять. Недолго, но достаточно. Это было незабываемое зрелище, миледи. – Глаза Реджиналла сверкают. – Видеть их на поле боя плачущих, сопротивляющихся… Они вселяли в оставшихся надежду, что мы способны бороться с судьбой. Надежду, что мы все еще заслуживаем спасения, несмотря на все, что творили под знаменем войны.
