На этаже было темно, хоть глаз выколи, поэтому Габриель извлек из кармана огарок свечи и зажег ее от огнива. Затем, следуя указаниям д'Обиака, подслушавшего их из разговора Филиппа с Матильдой, он пересек из конца в конец длинный коридор и очутился в начале другого, по обе стороны которого через каждый семь-восемь шагов выстроили в два ровных ряда двери, ведущие в комнаты фрейлин.
Габриель отсчитал пятую дверь слева. К ее ручке была привязана бантиком красная лента для волос — условный знак на тот случай, если Филипп что-то напутает. Эта трогательная подробность лишь усилила раздражение несчастного влюбленного.
— Вот бесстыжая! — зло пробормотал он. — Вот развратница!..
Повинуясь внезапному порыву, Габриель поставил на пол свечу, дрожащими пальцами отвязал ленту и принялся покрывать ее жаркими поцелуями.
«Боже, да я спятил! — в отчаянии думал юноша, прижимаясь губами к тонкой полоске шелка, единственным достоинством которой было то, что она помнила запах кожи и волос его любимой девушки. — В самом деле спятил… Филипп был прав: не стоило мне сюда приходить. Зачем я здесь? На что я надеюсь?..»
Горестные размышления Габриеля прервали приглушенные голоса за дверью напротив. Он быстро сунул ленту в карман и пинком ноги погасил стоявший на полу огарок, однако скрыться не успел. В следующее мгновение дверь приоткрылась и в коридор выскользнул Симон де Бигор с зажженной свечой в руке.
— Габриель! — изумленно воскликнул он. — Ты? Вот так сюрприз!
— Ради Бога, потише! — сквозь зубы прошипел Габриель. — Зачем кричать? Пойдем, скорее!
Он схватил растерянного Симона за локоть и силой увлек его за собой.
— Что случилось, друг. Почему…
— Да помолчи ты, дубина!
Свернув за угол, Габриель остановился и лишь тогда отпустил руку Симона.
— Что это с тобой? — в недоумении спросил тот. — Какого черта…
— А ты какого черта? Разорался, как на площади. Неровен час, девчонки всполошатся и вызовут стражу.
Симон хмыкнул.
— Пожалуй, ты прав. Это я сглупил — незачем было кричать. Но представь мое удивление, когда я увидел тебя… — Вдруг глаза его округлились. — Батюшки! Так ты был у Матильды?
Краска бросилась Габриелю в лицо.
— Нет, не был, — сипло ответил он. — Ни у кого я не был.
— А почему же ты здесь?
— Ну… Собственно… Я только иду к ней.
— Да? — с сомнением произнес Симон. — Только идешь? В эту-то пору? Брось дурить, друг. Придумай что-нибудь поубедительнее.
— А я не дурю. Я говорю то, что есть на самом деле, и не собираюсь ничего придумывать.
— Так уж я тебе и поверил… Однако постой! — Он поднес свечу ближе к Габриелю и смерил его изучающим взглядом. — Ну и ну! Всклоченные волосы, раскрасневшееся лицо, потрепанная одежда — видать, одевался наскоро… Ага, и вот еще что! — Прежде чем Габриель успел что-либо сообразить, Симон вытянул из его кармана ленту, кончик которой неосмотрительно выглядывал наружу. — Какая милая вещица! Подарок любви, верно? Только ее следует носить на рукаве, а не в кармане. Или, еще лучше, связать бантиком и приколоть к груди. Хочешь покажу?.. Нет, это потрясающе: ты отбил у Филиппа девчонку! Вот здорово! Да он просто лопнет со злости!
Сконфуженный Габриель отобрал у Симона ленту, запихнул ее поглубже в карман и растерянно пробормотал:
— Что за вздор ты несешь! Ничего такого не было…
— Так-таки и не было? — ухмыльнулся Симон. — Хватит заливать, друг, меня не проведешь. Я вовсе не глупый, я все замечаю… Ну, и как она в постели, хороша?.. Ах да, я же забыл, что это у тебя впервые. Тебе понравилось?
— Прекрати! — даже не воскликнул, а скорее прорычал Габриель.
Симон озадаченно взглянул на него и пожал плечами.
— Ладно, воля твоя. Если не хочешь говорить об этом, так тому и быть. Не стану же я принуждать тебя. Да, кстати, почему ты так рано уходишь?
— А ты почему?
— Фи! — брезгливо поморщился Симон. — Мне просто не повезло. Шлюха чертова! Бах-трах, легкий вздох, свечку в руки — и будь здоров. Бревно бесчувственное!
— А может быть, ты сам виноват, что не сумел расшевелить ее?
— Еще чего скажешь! Я же не мальчишка какой-нибудь, вроде тебя. Я человек женатый…
— И рогатый, — неожиданно съязвил Габриель. Он не имел обыкновения, подобно остальным, подтрунивать над Симоном, но сейчас, доведенный до белого каления его расспросами, не смог придержать свой язык.
— Эх, ты! — обиженно произнес Симон. — А еще друг…
— Прости, я не хотел. Как-то само самой вырвалось.
— Я ведь так люблю Амелину, — затянул Симон свою старую, уже порядком набившую Габриелю оскомину, песенку. — Я боготворю ее. А она, негодница…
— Она пообещала больше не изменять тебе, — резонно заметил Габриель.
— Зато раньше изменяла. Еще как изменяла.
— И ты решил отомстить ей? Ну-ну, давай, времени впереди много может, свое отквитаешь.
Теперь пришла очередь смущаться Симону.
— Да нет, что ты! Это так… нечаянно. — Он взял Габриеля за руку и с мольбой в голосе добавил: — Только не говори ничего Амелине. Если она прознает об этом, снова загуляет с Филиппом. Вообще никому не говори… Ну, пожалуйста, пообещай, что будешь молчать. Хочешь, на коленях попрошу?
