— Именно сейчас. Я хочу застать ее в постели с этим добрым молодцем, так она будет поуступчивее. Надеюсь, они еще не уснули. А ты, сестренка, ступай спать, поздно уже… — Будто в подтверждение его слов, часы на главной башне дворца пробили дважды. — Вот черт! Мне нужно идти к… Впрочем, пусть он подождет, ничего с ним не станется.
— Кто это — он? — встревожено спросила Жоанна.
— Будешь много знать, скоро состаришься, — ответил Александр и, ласково взглянув на сестру, добавил: — Не волнуйся, малышка, не Инморте.
Граф не ошибался, рассчитывая застать Бланку в объятиях Монтини; не ошибался он и в том, что в два часа ночи она еще не спит. По обычаю кастильского двора Бланка ложилась в постель очень поздно и просыпала около одиннадцати утра. В первые месяцы после переезда в Памплону, где не было такого милого обычая, она, расставшись с Маргаритой, возвращалась в свои покои и еще два-три часа скучала в обществе сонных фрейлин или же вызывала своего канцлера и обсуждала с ним текущие дела в Нарбоннском графстве.
Однако, начиная с июля, привычки Бланки несколько изменились. Хотя, как и прежде, она засыпала после двух, уже в полночь Монтини уводил ее в спальню. Этьен был очень милый парень и, несмотря на столь нежный возраст, имел богатый опыт в любви. С ним Бланка сделала для себя неожиданно приятное открытие, основательно поколебавшее внушенную ей с детства уверенность, что физическая близость есть ни что иное, как естественный способ удовлетворения животной похоти, которой господь покарал человечество за грехи их прародителей — Адама и Евы, сделав ее непременным и прискорбным спутником любви и брака.
От природы пылкая и страстная, Бланка была воспитана в худших традициях монашеского ордена Святой Кармелии, чьим сестрам кастильский король доверил после смерти жены опеку над обеими его малолетними дочерьми. Как и всякий закоренелый святоша, дон Фернандо был искренне убежден, что строгое пуританство и ханжеская мораль, исповедуемые орденом, удушливая атмосфера житейского невежества и глупейших предрассудков пойдут лишь на пользу добродетели юных принцесс; так что ни о каком их воспитании как будущих женщин и речи быть не могло. Бланке с большим трудом давалось осознание своей женственности, гораздо труднее, чем ее младшей сестре, ибо она, в отличие от Норы, была чересчур мнительна и близко к сердцу принимала всю несусветную чушь о взаимоотношении полов, что ей втолковывали монахини. Даже сам факт деления человечества на мужчин и женщин доставлял Бланке массу хлопот, вызывая у нее чувство душевного дискомфорта, но один случай, произошедший с нею на двенадцатом году ее жизни, породил в ней особенно много комплексов, от которых впоследствии она избавлялась долго и мучительно.
Тогда у Бланки впервые начались месячные, и она, прежде слыхом не слышавшая ни о чем подобном, страшно испугалась, подумав было, что умирает. Ее же воспитательницы, вместо того, чтобы успокоить бедную девушку, с осуждающим видом принялись объяснять, что, дескать, это на ней печать греха. Бланка была безутешна; целую неделю она ходила, как в воду опущенная, перебирая в уме все грехи, за которые Господь мог отметить печатью своего гнева, и горько рыдала по ночам, пока, наконец, в Толедо не вернулся Альфонсо. Он быстренько выведал у сестры, что ее гнетет, и, осатанев от негодования, напрямик высказал горе-воспитательницам все, что о них думает, да еще в таких крутых выражениях, что их затурканные монахини отродясь не слыхивали и которые более опытная аббатиса сочла грязным богохульством. В конце концов, им все же пришлось извиниться перед Бланкой, а придворный лекарь, в спешном порядке вызванный Альфонсо, доходчиво объяснил ей, ЧТО на самом деле значит эта «печать греха». И тем не менее всякий раз, когда у нее начинались месячные, она становилась мрачной, угнетенной, крайне раздражительной и в такие дни обычно ударялась в глубокую набожность.
