И виделся Шатофьеру самый популярный из его снов, к которому он привык настолько, что даже во сне отдавал себе отчет в том, что это всего лишь сон… Тихая и душная палестинская ночь, лагерь крестоносцев, на часах — уснувшие стражники, да и он сам, монсеньор де Шатофьер, гроссмейстер ордена Храма Сионского, безмятежно дремлет в роскошном командорском шатре на вершине холма. За перегородкой слышится ровное сопение его оруженосцев, звучащее как аккомпанемент к подозрительному шепоту, доносящемуся снаружи. Эрнан прекрасно знает, что это за шепот: в который раз коварные сарацины никем не замеченные пробираются в лагерь, чтобы убить гроссмейстера (то бишь его) и таким образом обезглавить могущественное христианское войско. Однако их надеждам сбыться не суждено — всякий раз Эрнан вовремя просыпается, собственноручно расправляется со всеми злоумышленниками, а потом задает взбучку часовым, которые проворонили очередную вылазку врага. В конце концов все войско радуется благополучному исходу ночного инцидента, а менестрели ордена спешно слагают героическую балладу, прославляющую отвагу и бдительность вождя тамплиеров.
К большому сожалению Эрнана, в этот раз ему не удалось вновь пережить все перипетии ночного происшествия, и вместо того, чтобы проснуться во сне, он проснулся на самом деле и удивленно огляделся по сторонам.
«Ну и дела! — промелькнуло в его голове. — Кажись, я в филипповом шатре на ристалище… Пожалуй, что так оно и есть… Это же Наварра, чтоб мне пусто было!.. Но откуда здесь взялись сарацины, черт их дери?!»
С пробуждением Эрнана шепот не пропал, а напротив, стал громче. Теперь уже это был не шепот, но спокойный разговор двух человек на арабском языке.
«Нет, это не сарацины, — наконец сообразил Эрнан, обнаружив, что смысл произносимых слов ускользает от его понимания. — Мавры?.. Нет, не мавры… Христиане, провалиться мне на этом месте!.. Однако! Как они безбожно коверкают арабский…»
Он весь обратился в слух, и первая же понятая им реплика буквально сразила его наповал:
— Она должна умереть, хочешь ты того или нет. Я уже вынес ей смертный приговор.
Эрнан осторожно протянул руку к лежавшему рядом мечу.
«Вот поди ж ты! Оказывается, я присутствую на тайном судилище, где вместо латыни используется арабский язык… Да-а, очень некстати я здесь вздремнул — для „судей“ некстати, разумеется… А как же Байярд? Они что, слепые?.. Впрочем, нет. Скорее всего, он опять сорвался с привязи. Хороший конь, умница…»
Тут отозвался второй (Эрнан понял, что это был второй, лишь по контексту — чужой язык и плотные стенки шатра делали голоса собеседников, и так похожие, совершенно неразличимыми):
— Боюсь, мне придется смириться с этим.
— Тем более, — заметил первый, — что она поступила с тобой по-свински.
— Да, ты прав.
Затем воцарилось минутное молчание.
«Интересно, — подумал Эрнан. — Кто она? С кем она поступил по-свински? А что, если мне сейчас выйти и спросить у них напрямик: „О чем вы толкуете, милостивые государи?“ Гм… Нет, пожалуй, это будет не слишком умно с моей стороны — сперва нужно поподробнее узнать, что они задумали… К тому же их явно больше, чем двое».
И в самом деле: по соседству слышалась басконская болтовня. Эрнан определил, что разговаривали трое, судя по лексикону — слуги, несколько раз кряду они упомянули о какой-то «тряпке».
Наконец, те двое возле шатра Филиппа возобновили свою весьма занимательную беседу:
— Ну, как, решился?
— Я уже сказал: мне придется смириться.
— То есть ты согласен пассивно поддерживать меня?
— Вроде того. Но…
— Это меня не устраивает. Ни в коей мере. Теперь мы с тобой одной веревкой связаны, так что будь любезен разделить со мной ответственность. И не увиливай — без твоей помощи мне придется туго.
— А я не увиливаю. Просто я хочу получить гарантии, что мы равноправные союзники. Я не собираюсь таскать для тебя каштаны из огня.
— О нет, будь в этом уверен. Конечно, мы союзники, как же иначе? А она стоит у нас на пути, само ее существование — смертельная угроза для нас… во всяком случае, для меня. Либо она, либо я — другой альтернативы нет. Ну а ты… В конце концов, она отступилась от тебя — так что же ты колеблешься? Вот я на твоем месте…
— Да, это уж точно. Тебе чужды сантименты.
«Так, так, так, — отозвалась та часть сознания Эрнана, которая занималась анализом услышанного. — ОНА отступилась от второго. Очень важная информация! А для первого ОНА представляет смертельную угрозу… или для его планов — порой честолюбцы отождествляют поражение со смертью, по себе знаю… Неужели!..»
Последовавшие за тем слова первого, сказанные с мрачной решимостью, подтвердили его догадку.
— Когда речь идет о власти, сантименты излишни и даже вредны. Ради короны я готов пожертвовать всеми без исключения родственниками… Гм, разумеется, присутствующие не в счет.
— Ой, не заливай! В твоих глазах моя жизнь не стоит и гроша. Просто сейчас я полезен тебе и, к счастью, не стою на твоем пути.
— Зато эта сучка… прости, кузина — вот она-то стоит.
— Кузина… — не сдержавшись, прошептал Эрнан. — Все-таки кузина. Понятно…
