Резко оборачиваюсь, чтобы увидеть, как этот хищник медленно приближается ко мне. Вытягиваю вперёд руки и упираюсь ему в грудь. Голую грудь.
— Ты же не думаешь, что до тебя я был монахом? — Евгран опустил взгляд вниз и сглотнул.
Я тоже проследил в том же направлении и вздрогнул. Серые боксёры не скрывали довольно внушительный стояк, натянувший ткань его трусов.
Минуты две мы молчали, тяжело дыша.
— Я гей? — тихо интересуюсь и пытаюсь осторожно отстраниться.
Мне этого не позволяют, обхватывая запястья и впечатывая в твёрдую грудь. В нос тут же проник умопомрачительный запах ванили. Начинает вновь тошнить…
— Скоро выясним, — поцелуй в шею.
Тошнота усиливается. Вырываюсь, но меня зажимают крепче, целуя уже мочку уха. Пытаюсь движениями тела просигналить, что мне что-то не хорошо. Меня понимают, но как-то неправильно. Евграновская наглая рука пробирается под халат и сдавливает бедро, член парня трётся о мой живот, вызывая не совсем естественный отклик в моём организме.
— Меня сейчас стошнит! — заявляю в открытую, для наглядного примера демонстрируя позеленевшую физиономию и чуть повлажневшие глаза.
Меня тут же отпускают и уже привычно матерятся.
А я что? Я ничего! Повторно схожусь лицом к «лицу» с унитазом.
— Стёп, тебя от поцелуя стошнило? — неуверенный и такой обиженный голос Охотникова.
Ржу и булькаю, ржу и булькаю… И уже не смущает мысль, что такой интимный процесс приходится выставлять на всеобщее обозрение. Мы дрочили вместе!
Ополоснув руки и лицо, почистив несколько раз зубы и съев треть тюбика пасты — наконец ответил злобно пыхтящему Евграну:
— Меня тошнит от твоей нерешительности…
Зря я это сказал…
Конец POV
***
В то утро Волкова не лишили девственности только потому, что к Охотникову пожаловала делегация в лице матери Евграна и ректора института.
Ринат Эдмундович мялся в дверях кухни, не решаясь вмешаться в разговор на повышенных тонах Евграна и Елизаветы Эдмундовны. Степан прятался в спальне (женский халат — не лучшая одежда для знакомства с родителями), но чутко прислушивался к баталиям.
— Почему я не в курсе, что мой сын — гей?! — кричала женщина, грозно надвигаясь на невозмутимого сына.
— Я не гей! — Евгран, успевший натянуть на себя только джинсы, посмотрел поверх головы матери и хмуро буркнул в сторону ректора: — Стукач!
— Но Ринатик сказал…
— А если он скажет, что в пятьдесят лет он спит с женой, любовницей и собакой, ты ему тоже поверишь?
— Ты что такое говоришь?! — возмутился ректор. — Какой ещё собакой?
Елизавета Эдмундовна медленно обернулась и прищурилась.
