Молчание. Потом несколько недоуменный голос с оттенком досады:
– По-моему, вы ошибаетесь. Андрей Вишневский находится в другом месте, известном Михаилу Мироновичу.
– Да нет же! Я узнал его. Это Аскольд. Он устроил тут драку со своим… который у него на подтанцовке. Это точно он. Я его много раз видел. К тому же у меня дочь обклеила его фотографиями всю квартиру. Приезжайте, сами убедитесь.
– Хорошо. Через двадцать минут.
– Может, Аскольда это самое… надежно.
– Никаких «это самое». Даже если это недоразумение, все равно – никакой самодеятельности. Придержите этого человека в вашем ресторане.
– Да он еще долго будет сидеть, судя по всему. Он на заказывал тут – до утра хватит.
– Вот и хорошо. Ждите.
Аскольд, как показало не такое уж недалекое будущее, был человек чрезвычайно отходчивый. Впрочем, отходчивым был не столько сам Принц, сколько та его ипостась, в которую его повергли неумеренные дозы алкогля. Он сам позвал Гриля за свой столик и, приобняв за одно плечо, долго говорил что-то извиняющимся и почти заискивающим тоном. Через пять минут между ними царили мир и согласие. Даже труп Гришки Нищина был забыт и по обоюдному умолчанию признан досадным недоразумением.
Алик не мог понять этого.
Гриль не желал распространяться о том, каким образом вышел на него Вишневский-старший и склонил к сотрудничанью. Все это дело техники. Он признал, что скандал в клубе и взрывчатка в колонках – его рук дело. Так велел Роман Арсеньевич, точнее – шеф его службы безопасности Адамов.
Гриль выразил озабоченность происшедшим на последнем концерте Аскольда и среди прочего сказал:
– Из квартиры Воронцова вот этого мужика, – он показал на пьяного Мыскина, – и тебя мы забрали после того, как сами же и доставили туда по приказу Фирсова. Уж мне-то он доверял, т. е. ему сказал Роман Арсеньевич: мне можно доверять. Ну, а потом… потом не составило труда разыграть маленькую пантомиму. Все, как в театре.
– А почему такая мерзкая квартира?
Гриль вздохнул и повел речь совсем уж ни к селу ни к городу:
– Ну мы и перепугались, когда увидели, что квартира сгорела, Толян с синерылым семейством погибли… а тебя и Алика с тобой уже нет.
Аскольд неестественно рассмеялся.
– А тогда на полном серьезе думали, что за мной охотятся. Сколько наворочали всего, сраная канава!
В этот момент длинноволосый гражданин семитского типа, то бишь Борис Борисович Эйхман, ткнулся лицом в костный остов недоеденного борова и испустил первый аккорд басовитого храпа.
– Та-а-ак… одиннадцатая маршевая рота девяносто первого полка идет испражняться и на покой, – невесть к чему протянул Аскольд (по-моему, это из «Бравого солдата Швейка», выудил из своей невесть откуда нарисовавшейся литературной эрудиции Алик Мыскин), а потом вдруг заплакал. Никто не обратил на это внимания: вероятно, слезы скромного идола молодежной культуры были обычным явлением на увеселительных мероприятиях.
– А ты знаешь, Алик, что я агент ФБР? – пробормотал он, размазывая скорбную влагу по лицу.
– Ну вот, начинается, – сказал Гриль. – Однажды он мне целую ночь напролет доказывал, что он полномочный представитель какого-то Всемирного Эзотерического Синедриона больших и малых раввинов. И еще рассказывал, что очень любит есть кактусы, чтобы при этом расцарапаться до крови, помню, доказывал, что в него вселились душа преподобных Августина и какой-то мученицы Агафьи… такой святой дубль. А недавно битых три часа вдохновенно рассказывал, как он похож на Федора Михайловича Достоевского… тот тоже в молодости с друзьями якобы изнасиловал двенадцатилетнюю девочку. Н-да-а-а…
– А мне, – вспомнил Мыскин, – мне он только сегодня сказал, что убил собственного дядю. Дунул ему в лицо, и тот упал.
– А что, – упрямо сказал Аскольд, – дунул, и упал.
Стойкий оловянный солдатик… стеклянный, оловянный, деревянный.
Гриль невесело усмехнулся и столкнул под стол выводящего замысловатые трели длинноволосого продюсера. Именно с мягким стуком упавшего на пол тела в зал вошли несколько новых посетителей. С ними был начальник охраны ресторан, который сдержанно жестикулировал и изредка показывал в сторону сцены, на которой танцевали стриптизерки. В сторону столика, за которым сидели Мыскин и Вишневский-младший сотоварищи.
– Я не понимаю, почем мне никто не верит, когда я говорю правду… – бормотал Аскольд.
И в этот момент над его ухом прозвучал несколько недоуменный голос:
– Ах ты, черрт! В самом деле – одно лицо.
– Это как же так? – прозвучал второй, еще более удивленный голос.
– А вот разберемся. Андрей Арсеньевич!
Аскольд вскинулся и, повернув голову, посмотрел на невозмутимое лицо окликнувшего его человека, а потом перевел взгляд на стоявших за его спиной еще двоих.
– Что вам надо? – резко спросил он. – Вы из журнала? Из «Экспресс-газеты»? С НТВ? Из «Совершенно секретно»? Уходите немедленно… я вызову охрану! Я не буду давать интервью каким-то неизвестным людям! Потом вы напишете, что я замешан в отмывании грязных денег через финансовые структуры моего… моего дядюшки! Вновь пришедшие люди переглянулись, и первый мягко выговорил:
