Мария Павловна пыталась как-то обелить брата в глазах европейской общественности, она использовала любую возможность, чтобы изменить мнение о нем к лучшему. Французский посол Барант, ехавший в Петербург через Веймар в 1835 году и на несколько дней ставший гостем Марии Павловны, вспоминал: «Беседа была долгая и разнообразная. Совершенно очевидно, что герцогиня очень умна, но ее глухота, брак с человеком, который так не соответствует ей, жизнь в провинциальном городке, в то время как она всем своим существом чувствует потребность и привычку к большому двору и возвышенному поприщу, – все это придает ей оттенок грусти и уныния. Тридцать лет подобной жизни, по-видимому, не заставили ее покориться судьбе: казалось, что это печаль и тоска первого дня. С таким настроением она смотрит на все и судит обо всем: положение дел в Европе, дух народов, брожение идей, господствующие мнения, характер литературы – все это постоянно были, в общих выражениях, предметом ее горьких и критических замечаний. Беседе этой некоторый интерес придавало то обстоятельство, что она лишь внешне казалась отвлеченной, в действительности же все в ней касалось русского императора, его положения по отношению к Европе, того, что о нем думают, как мало помощи и поддержки находит он для предположенной им задачи. Она начала говорить о всех его достоинствах, уме, благородстве и чистоте намерений: рисовала его живой портрет. Когда же я, поддерживая беседу и ее тон, начал отдавать должное мужеству и твердости русского императора, она не приняла похвалу такого рода: „Многие государи были мужественными и твердыми, но мой брат прежде всего справедлив и добр“, – сказала герцогиня, делая ударение на слове „добр“. И так как разговор на эту тему окончился, то она, прежде чем перейти к другой, еще раз подчеркнула: „Необыкновенная доброта – вот его особенность“…»
Мария Павловна так искренне любила своих подданных и так была уверена в возвышенной натуре всех до единого веймарцев, что настоящим ударом для нее стал разгром, учиненный в дни французской революции 1848 года студентами Йенского университета, в одной из деревень, находящейся недалеко от Веймара.
Марфа Сабинина, дочь духовника Марии Павловны, записала в своем дневнике: «В этот день, в десять часов, Великая княгиня прислала сказать моему отцу, чтобы начинали службу, не дожидаясь ее прихода. Нужно заметить, что Великая княгиня была аккуратна, никогда не позволяла себе опаздывать к назначенному времени. Когда начали читать Евангелие, мой брат Иван, открыв обе половинки двери, впустил Великую княгиню. Она, войдя в комнату, опустилась на колени у стула, стоявшего около дверей, и разразилась горькими слезами. По окончании Евангелия она встала и прошла на свое обычное место. Она была страшно бледна и едва держалась на ногах. После обедни она подошла к моей матери и сказала: „Вот благодарность за все, что я сделала для них…“».
Но Мария Павловна проявила знаменитую твердость характера и, не столько укротив, сколько приручив мятежников, вернула жизнь герцогства в привычное русло. В том же 1848 году, во время Польского восстания, скончался от холеры ее младший брат Михаил Павлович. Однако на фоне погрома, устроенного ее «родными» веймарцами, это печальное событие прошло как бы мимо Марии Павловны.
В августе 1849 года Веймар торжественно отмечал 100 лет со дня рождения Гете. Всего через год, в августе 1850-го, не менее пышно отмечался день рождения историка Иоганна Готфрида Гердера… Мария Павловна прибыла в Веймар, когда он звался «германскими Афинами», и желала, чтобы в ее правление он не утратил своей славы.
Была ли она счастлива? Бесспорно, была, хотя великие княжны и рождаются не для счастья, а для политики. Но Мария нашла человеческое счастье – в наслаждении искусством, в осознании себя покровительницей культуры, хранительницей традиций Веймара.
Правда, женского счастья ей было не суждено познать: супруг ее, великий герцог Саксен-Веймар-Эйзенах Карл-Фридрих, был явно не достоин такой жены, не соответствовал ее высокому интеллектуальному и духовному уровню, причем с возрастом пропасть между ними только возрастала.
Французский посол Барант писал: «Великий герцог более чем неумен: он зачастую нелеп и не знает меры. Мне было и раньше известно, что его речь странна и несвязна. Меня предупреждали о тех неприятностях, которые он постоянно причиняет великой герцогине, тонкий вкус и благородные манеры которой он постоянно оскорбляет. Во время всех этих проявлений его дружественных чувств к королю Франции она не принимала участия в разговоре, хотя, будучи глуховатой, она могла и не расслышать того, что великий герцог говорил быстро и невнятно…»
