Так было в Детройте и в Чикаго. И даже в Рюбенсе, штат Индиана, сыновья Эзры Хэккебери расширяли мыльный завод, поскольку могло показаться, что британцам надо поддерживать чистоту даже под бомбами, а Томми приходилось бриться каждое утро, даже среди песчаных бурь Северной Африки. И вот на сельскохозяйственных землях появились новые здания, и это были самые тщательно охраняемые и секретные объекты. Но старый Эзра сказал, что оказалось, что если можно приготовить кухонное мыло, то можно также сделать такие сорта, которые производили оглушительный грохот, желательно не на вашей кухне.
Возможно, можно было подумать, что этот подъём производства плохо подействовал на продажи произведений искусства. Но Ланни думал иначе. Все эти люди чувствовали себя хорошо. Они сидели на вершине мира и не ощущали ни дискомфорта, ни опасности. Старые мастера? Конечно! Если они действительно хороши, то их сюда. Ланни должен был только упомянуть о том, что его картина Коро превосходила любую в коллекции Тафта, или лучшие работы Констебля и Бонингтона теперь доступны в Англии. Если вы знали несколько миллионеров, то можно играть одним против другого. Алонзо Тиммонс, один из многих племянников старой доброй Софи, пристроил крыло своего дома, чтобы повесить картины. Он слышал от своей тети, что Ланни Бэдд был тем, кто может заполнить пустые стены. Ланни рассказал ему об Эзре Хэккебери, таким образом играя штат Индиана против штата Огайо.
Старый мыловар, для которого Ланни был все еще был веселым и нетерпеливым мальчиком, который плавал на яхте
Ланни принес полный комплект фотографий с ценами на обороте. Эзра отметил те, которые хотел. И это составило что-то вроде двухсот тысяч долларов. Не моргнув глазом, он выписал чек на эту сумму, датированный на три дня вперед, чтобы у него было время продать ценные бумаги и передать деньги в банк. Ланни должен был попросить Золтана Кертежи съездить в Балтимор и взять нужные картины из хранилища и отправить их в Рюбенс. Тем временем Эзра приступит к строительству надлежащей огнестойкой галереи в центре города. «Представьте, Рюбенс, Индиана, на карте!» — усмехнулся чудаковатый старикашка. Ланни подумал, что тот получит больше удовольствия от разочарования жен своих сыновей, чем от разглядывания картин Марселя, изображающих греческие и североафриканские руины.
Так приятно проходили первые недели июня. Утром и днем Ланни читал городские газеты тех мест, где он оказался. Они были в значительной степени были похожи друг на друга, поскольку их зарубежные новости поступали из центральных агентств, и единственное различие заключалось в том, что местные редакторы сами выбирали заголовки. Также было радио по всей стране в основном то же самое. Днем и ночью он крутил ручки настройки и затаивал дыхание, когда начинался период новостей.
Вечером в субботу, 21 июня, он посетил ужин с танцами в особняке старой миссис Фозерингэй в Чикаго. Прием давался в честь приехавшей племянницы. Ужин был в восемь тридцать, и танцы начались через два часа. В час ночи Ланни прошёл в одну из комнат, где собралась большая группа пожилых людей у радиоприемника. Они слушали новости, которые Ланни ждал в течение последних трех месяцев. Немецкие армии вторглись в Россию от Балтийского до Черного моря.
Интересно было увидеть и услышать реакцию этой светской компании! Здесь была крепость изоляционизма, в самой тени чикагской достопримечательности
Позже этим же утром Ланни двигался на восток, и по радио в своей машине он слушал «цветистую» речь, которую старый добрый Винни репетировал перед своими друзьями последние пару месяцев. Речь, в которой он обещал полную и абсолютную солидарность со Сталиным! Ланни хотел бы увидеть лица чикагских дам и джентльменов. Ему хотелось быть с Ганси и Бесс, с Риком, с Раулем, с Бернхардтом Монком. Но не с фюрером, не с толстым Германом и не с мрачным Руди, где бы британцы его не держали!
Сам себе Ланни сказал: «Нацисты совершили самоубийство!»
