Позже они пели туземные песни и танцевали для своих гостей. Поднялась луна и сияла сквозь пальмовые ветви, многие из которых были наверху на расстоянии более чем в тридцать метров. Листья тихо шелестели, и их тени образовывали узоры над танцорами и зрителями. Для этой церемонии женщины надели старые травяные юбки, а Ланни посчитал эту сцену одной из самых красивых, какие он когда-либо видел. Расставание было печальным, и гости поехали обратно на яхту, на которую были загружены гавайские кушанья из корня таро, шитые корзины, плоды калебасового дерева, плетеные коврики из соломы, одежда из коры тапа и крючки, вырезанные из раковины и используемые для ловли рыбы на блесну.
Яхта двинулась дальше на запад. Через день или два Ланни столкнулся с Лорел Крестон в одном из коридоров. У нее был конверт из манильской бумаги желтоватого цвета размером с рукопись, и она сунула его ему в руку. Он вернулся в свою каюту, а затем в течение часа или двух был потерян для мира яхты
Да, у нее будет роман, описывающий то, что она видела в Германии, и то, что Ланни рассказал ей о помыслах нацистской души. Это была история девушки, дочери американского профессора литературы колледжа на Среднем Западе. Отец в молодости учился в Гейдельберге, будучи поэтом и чем-то вроде мечтателя. Он мало что знал о том, что произошло в Германии в двадцатые и начале тридцатых годов. Он все еще думал о Фатерланде как о родине
Ранних сцен было достаточно, чтобы познакомить читателя с Америкой и ее наивным идеализмом, а затем читатель путешествовал с Паулой Сетон в Гейдельберг и в её
Были детали, к которым Ланни мог придраться, но герои вышли живыми, и он понял, что история должна была показать резкий контраст между нацистскими и демократическими идеалами, что явно приведёт к конфликту. Он нашел шанс шепнуть своему другу: «Это хорошо!» Затем он заперся в своей каюте и потратил много времени на заметки для нее.
Время на это нужно было украсть у Лизбет, и она его хватилась. Надув губы, она его спросила: «Что вы делаете все это время?» Он не мог сказать: «Я работаю над новой редакцией рукописи вашей кузины». Он должен был сказать: «Я чувствовал себя нехорошо. Возможно, я что-то съел на этом празднике». Он знал, что Лизбет не ела пищу руками. Она думала о примитивных людях, как о неграх у себя дома.
Когда заметки были сделаны, Ланни нашёл способ передать их Лорел. И, конечно, когда она прочла их, то должна была поблагодарить его и ответить на некоторые его вопросы и задать вопросы о другом. Было очень неприятно, что у них не могло состояться разговора по душам. Они писали друг другу записки и оглядывались, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за ними. Это ставило их в положение виновных, и они даже чувствовали себя так. По-мужски, Ланни счел это раздражающим. Он не мог делать то, что хотел. Он почувствовал себя менее покладистым к дочери капитана, и это рано или поздно стало проявляться в его поведении.
Даже без этого нового фактора недовольство Лизбет должно было увеличиться. Она не хотела просто обходительности от Ланни. Она хотела любви и не получала ее. У нее было ощущение, что мир этой яхты наблюдает за ней. И хотя это был маленький мир, для нее он был таким же важным, как если бы он был большим. Рано или поздно гости узнают точную ситуацию, потому что Лизбет должна будет довериться какой-нибудь женщине, и она расскажет другим. Ланни подумал, будет ли это доктор Кэрролл, или мисс Хейман, учительница Лизбет, или миссис Гиллис, друг семьи. Эта последняя, вдова в возрасте пятидесяти лет, оплачивала своё путешествие, сделав себя полезной Лизбет, не дожидаясь приказов, а предвосхищая их. Если они собирались играть в карты, то у миссис Гиллис были карты, лист бумаги и карандаш. Если надо звонить в колокол, то звонила она, и если надо приказать слуге, то она приказывала. Рано или поздно Ланни догадался, что Лизбет сломается и расскажет своей даме о своём унижении. И тогда заменит ли миссис Гиллис мать Лизбет и придет к Ланни? Проклятье!
